— Не в твоей голове, — повторил он, и зрячий глаз гневно потемнел.

Араужо выглядел нездоровым: серый воск лица, капли пота на лбу и верхней губе.

— Это… это он… убил Клюя.

«Прикол, — скользнуло в голове Вадика. — Тугодум, а допёр раньше всех».

Шима скосил глаза на Араужо, будто тот назвал мужчину огнедышащим демоном. Косарёв качнулся, привалился к ограде и закрыл лицо ладонями.

Мужчина с молочным глазом добрался до середины мостика.

— В страдании у ребёнка нет надежды, — сказал он, — рассудок не протягивает ему руку помощи, в тяжкую минуту ему не за что ухватиться, кроме самого горя.

Вадик смотрел, открыв рот: он что, кого-то цитирует? На какое-то время слова мужчины затмили происходящее, сделали его размывчатым и малопонятным. Один раз мужчина с молочным глазом уже являлся из пустоты, чтобы спасти Вадика, сказать правильные слова, а потом уйти.

И вот теперь он снова стоит перед ним. Но смотрит не на него — на его врагов.

Глаза Шимы, глаза хищника, упёрлись в незнакомца. Веки напряглись и словно огрубели. Но когда Шима разлепил плотно сжатые губы, из голоса исчезла былая уверенность:

— Значит, ты, — сказал он, сжимая кулаки и двигаясь на мужчину. — Да я тебя, урод, за Клюя в говно размажу…

Или Вадику показался испуг Шимы — и тот по-прежнему получал удовольствие от собственной ярости и предвкушения схватки? У Шимы был «короткий запал» — в гневе он вспыхивал моментально.

Крепыш остановился у стыка площадки и мостика. Было видно, как на плечах и шее напряглись мускулы. Он выпрямился, сделал лёгкое движение в направлении мужчины с молочным глазом, а потом рванул. Мостик гулко завибрировал.

Мужчина удивил Вадика (и, наверняка, Шиму). Он позволил Шиме приблизиться на расстояние удара, а потом молниеносно присел и ткнул ему в пах прямыми пальцами (под которыми болталась верёвочная петля), точно какой-нибудь китайский монах. Шима врезался в руку противника, выплюнул из лёгких весь воздух и потянулся к травмированному хозяйству, но мужчина уже сжимал и крутил его яички. Вадик сжался, будто истязали его. Шима заскулил, голова задёргалась на сдувшейся шее, ладони заколотили по руке мужчины, бессильно, по-бабьи. Мужчина дёрнул на себя, словно хотел оторвать хозяйство Шимы — и Шима завопил.

Мужчина с молочным глазом разжал пальцы, поднялся и отступил на шаг.

Шима корчился от боли на холодной решётке. Под трубу влетел пассажирский состав, и Вадик подумал, какую картину разглядел на мостике машинист?

— Когда видишь, во что превратился твой враг, после удара в кадык или макаронину… через десять, пятнадцать лет после школы… — мужчина запнулся, рот свело беглой судорогой. — Школа высасывает таких, как вы, до дна. Сначала даёт силы, власть, а потом забирает с процентами… Но как увидеть это в двенадцать лет, как заглянуть в будущее и увидеть, что твой школьный кошмар сторожит парочку вонючих гаражей, пьёт в ржавом «жуке» и способен поднять руку лишь на толстожопую жену? Он почти благодарен тебе, когда ты сдавливаешь его глотку… бр-р-р… это как задавить жабу.

Шима отползал. Отталкивался каблуками, помогая правой рукой; левая рука прикрывала ракушкой гениталии. Его лицо было обращено к площадке: вздёрнутые брови, испуганные больные глаза дворового пса.

— У вас ничего нет кроме слюны и тупых клыков. — Мужчина с молочным глазом медленно наступал.

— Мама… мамочка… — Араужо рухнул на корточки, словно у него вынули колени. Его рот продолжал открываться и закрываться, но из горла выходило лишь придушенное гуканье.