Из виска текут потоки. Чистый снег пятнают.

Револьвер лежит жестокий. Настоящий, знаю.

А душа моя, под небом в плаче сотрясаясь,

Видит все, летит воздушно, чуть крылом касаясь

Тела мертвого и раны, баб с мешком орехов,

Мужиков, от горя пьяных – в ватнике прореха,

С запахом машинных масел пьяного шофера,

С запахом лисы и волка пьяного Простора… –

Вот так девка поигралась! Вот так угостилась!..

Наклонитесь над ней, жалость, радость, юность, милость…

Наклонись, дедок с сушеной рыбкой чебаками:

На твою похожа внучку – волосом, руками…

Гомон! Визг вонзают в небо! Голосят, кликуши!

Я играла с револьвером – а попала в душу.

И кто все это содеял, весь дрожит и плачет,

На руки меня хватает во бреду горячем,

Рвет шубейку, в грудь целует, – а ему на руки

Сыплются с небес рубины несказанной муки;

Градом сыплются – брусника, Боже, облепиха –

На снега мои родные, на родное лихо,

Да на револьвер тяжелый, на слепое дуло,

Что с улыбкою веселой я к виску тянула.

Это смерть моя выходит, буйной кровью бьется,

Это жизнь моя – в народе – кровью остается.

ФРЕСКА СЕДЬМАЯ. ЛИТУРГИЯ ОГЛАШЕННЫХ

ПРОСКОМИДИЯ

Снега на улице покаты. И ночь чугунно тяжела.

Что ж, настает мой час расплаты – за то, что в этот мир пришла.

Горит в ночи тяжелый купол на белом выгибе холма.

Сей мир страданием искуплен. Поймешь сполна – сойдешь с ума.

Под веток выхлесты тугие, под визг метели во хмелю

Я затеваю Литургию не потому, что храм люблю.

Не потому, что Бог для русской – всей жизни стоголосый хор,

А потому, что слишком узкий короткий темный коридор,

Где вечно – лампа вполнакала, соседок хохот и грызня –

Так жизни мало, слишком мало, чтоб жертвовать куском огня.

Перед огнем мы все нагие – фонарный иль алтарный он…

Я подготовлюсь к Литургии моих жестоких, злых времен.

Моих подземных переходов. Моих газетных наглых врак.

И голых детдомов, где годы детей – погружены во мрак.

Моих колымских и алданских, тех лагерей, которых – нет?!

И бесконечных войн гражданских, идущих скоро – сотню лет.

Я подготовлюсь. Я очищусь. Я жестко лоб перекрещу.

Пойду на службу малой нищей, доверясь вьюжному плащу.

Земля январская горбата. Сковала стужа нашу грязь.

Пойду на службу, как солдаты шли в бой, тайком перекрестясь…

И перед музыкой лучистой, освободясь от вечной лжи,

Такой пребуду в мире чистой, что выслушать – не откажи!

И, может быть, я, Божье слово неся под шубой на ветру,

Его перетолкуя, снова за человечью жизнь помру.

И посчитаю это чудом – что выхрип, выкрик слышен мой,

Пока великая остуда не обвязала пеленой.

***

Я пойду по улице хрусткой.

Будут ноги мои жечь алмазы.

Я пойду в мехах, в шубе русской.

Краской черного подмазанного глаза

Возмущу банные прилизанные лица!

А я гордая, спокойная ныне.

Довелось мне в вере укрепиться –

В людском море, в человечьей пустыне.

Подойду к своей белой церкви

С купоросно синими куполами.

Ты, кто лаял на нее, цепной цербер!

Неужели ты так быстро – с нами?!

– Ни за что тебе не поверю.