Неожиданно стремительная, как жало гадюки, огромная рука человека ухватила Смитбека за ворот и потащила его с матраса. Смитбек вскрикнул от боли и удивления.

— Так что происходит, chiquito? — спросил Бахвал убийственно угрожающим шелковым голосом. — Я знаю, ты хочешь мне сказать. Ты бы не носился тут, как со скипидаром в жопе, не вынюхивал бы днем и ночью, если бы не знал чего-то. Что пошло не так на стрелке? Где они, las mulas? Что за история со всеми этими грузовиками?

Пока кулак сжимался все крепче, мозг Смитбека быстро работал, но с его губ сорвался только детский лепет:

— О чем вы говорите? Какие мулы? Какие грузовики?

— Не корчи из себя дурака. Большие грузовики, правительственные. В них полно товара? Моего товара? — Он сделал паузу. — Кое-что запаздывает, мой друг-журналист. Очень, очень большое. Очень, очень запаздывает. Это злит моих hombres. Это злит моего jefe.

Последовало мгновение тишины. Потом, еще сильнее сжав в кулаке его воротник, гигант поднял Смитбека над полом. Крякнув от усилия, он всадил другой кулак в живот Смитбеку, подвешенному над матрасом. Жуткая боль пронзила чрево репортера. Его тело инстинктивно попыталось свернуться в позу эмбриона, но, поскольку он был подвешен за воротник, его колени только дернулись: один раз, два. Бахвал нанес ему еще один страшный удар в живот и бросил на матрас.

Смитбек согнулся пополам, его вырвало на грязное одеяло.

Бахвал шагнул вперед и оседлал его:

— Ты еще не собрал все говно, которое искал, chiquito, иначе не совался бы сюда со своими вопросами. Но ты что-то знаешь. Я думаю, это насчет грузовиков с закрашенными номерами.

Смитбек почти не слышал его. Он с трудом дышал, его тело содрогалось от боли.

— И ты мне все скажешь, — продолжал Бахвал. — Знаешь почему? Потому что люди мне всегда рассказывают. Я провел два года в Шарлоттской тюрьме. У меня был приемчик для новичков, в особенности для педофилов. Они все были мягкие — мягкие, как ты. Я на них чуток нажимал, просто чтобы они почувствовали, — и они тут же начинали говорить! — Бахвал рассмеялся в притворном удивлении. — Они выкладывали мне все свои секреты, все гадости, что они сделали, надеясь, что я прекращу. Но я не прекращал, chiquito. Я на них нажимал, пока мне не надоедало. А теперь поговори-ка со мной.

— Все дело в ногах, — простонал Смитбек.

– ¿Qué?

— Ноги… — По подбородку Смитбека все еще стекала рвота, и он не мог произнести более нескольких слов зараз. — Их вынесло… на берег…

Бахвал встал и сделал несколько шагов назад:

— Что за ноги?

— Эта татуировка… была на одной из ног…

— Что? Ты про те ноги на пляже Каптивы?

— Я получил фото из… из морга… Пытался использовать тату… чтобы… чтобы получить историю…

— Заткнись. Мой пропавший груз не имеет никакого отношения к этим ногам! Ты пытаешься меня запутать. — Бахвал выругался, потом крикнул через плечо. — Карлос! Флако! ¡Pongan tus culos aquí, carajos!

Дверь тут же снова открылась, и внутрь вошли два человека. Сквозь дымку боли Смитбек увидел, что один из них — высокий, хорошо сложенный, другой — короткий и оба так же плотно покрыты татуировками, как Бахвал. Отвернувшись от Смитбека, Бахвал тихо заговорил с ними на быстром испанском. Смитбек даже не пытался понять. Ему пришла в голову мысль… мысль, которая могла бы прийти и раньше, но, чтобы она пришла, понадобилось это короткое, злобное избиение.