— Если ты меня не отпустишь, я насажу тебя на нож, как свинью на вертел, — зарычала я, вскакивая на ноги. Но мне так и не представилась такая возможность. Раздался громкий звон, похожий на эхо церковного колокола, и мой отец свалился к моим ногам, как куль с мукой. За ним, всё ещё подняв чугунную сковородку, стоял Бартоломео.

Мы стояли, уставившись друг на друга, мой подмастерье и я, оба тяжело дыша.

— Синьорина, — сглотнув, произнёс он и с лязгом уронил сковородку на каменный пол. — Я услышал крики — он что, пытался взять вас силой?

— Можно и так сказать. — Мой подмастерье непонимающе моргнул, и тут я осознала, что всё ещё говорю на простонародном наречии моего детства... Вот и хорошо, значит, он не понял, что мы с отцом кричали друг другу. Я снова заговорила на языке, понятном римлянину, спешно придумывая объяснение. — Он пришёл на кухни, чтобы приготовить архиепископу хлеб, размоченный в горячем вине с пряностями, а потом... О Господи, как это объяснить? — Я перекрестилась. — Но теперь это уже неважно. Всё это уже не имеет значения.

Голова моя всё ещё гудела как от удара, так и от потрясения. Я дрожала всем телом, в ушах у меня звенело, но, когда я бросила панический взгляд на полуоткрытые двери кухни за спиной Бартоломео, мне всё же удалось собраться с мыслями. Если он прибежал на крик и грохот падающей посуды, то скоро за ним прибегут и другие. «Благословенная святая Марфа, не оставь меня в этот трудный час», — помолилась я, и, нагнувшись, схватила отца за одну бессильно лежащую руку. — Бартоломео, быстро бери его за другую руку — помоги мне оттащить его подальше.

Бартоломео, не поведя и бровью, тотчас наклонился и перекинул тяжёлую, массивную руку моего отца через плечи. Вместе мы поставили его на колени и оттащили в самую дальнюю кладовку, где дворецкий Фарнезе хранил запасные кувшины с оливковым маслом и всякий хлам.

— А что, если он очнётся? — спросил Бартоломео. — Если начнёт кричать...

— Заткни ему рот кляпом. — Я скрутила из своего передника толстую верёвку, просунула её между зубами моего отца и туго завязала на затылке. Интересно, что больший грех: заткнуть своему отцу рот кляпом или стукнуть его по голове так, что он лишился чувств? Я чувствовала, что святотатствую, но это не помешало мне связать его по рукам и ногам, несколько раз обвив их крепкой верёвкой, которой я связывала птицу. Если когда-нибудь связывал крылышки цыплёнку, связать отца — плёвое дело.

— Оставь его, — тяжело дыша, велела я Бартоломео, и мы оставили величайшего повара Венеции бесславно лежать на холодном полу. На его затылке, там, где Бартоломео ударил его, уже выросла шишка размером с дыню, однако дыхание его было ровным. Простой сковородкой моего отца не убьёшь.

— Разве мы не должны доложить о нём... — начал было мой подмастерье, когда мы вышли из кладовой.

— Нет времени. — Я закрыла дверь на задвижку и на всякий случай поставила перед дверью бочонок солёной селёдки. — Помоги мне прибраться, живо!

— Но архиепископ ожидает получить свой размоченный в горячем вине хлеб из рук своего повара...

— Я всё приготовлю сама. У меня получится не хуже. Поторопись!

Мгновение спустя в кухни явился дворецкий, за которым последовала вереница любопытных слуг и служанок, но к тому времени Бартоломео уже подтёр последние капли крови, брызнувшие из руки моего отца, и начал подметать осколки посуды и специи.

— Ничего не случилось, — небрежно сказала я в ответ на подозрительный взгляд дворецкого. — Просто задала трёпку своему нерадивому подмастерью за то, что разбил горшки и рассыпал специи.