Навек? Я знаю, будет некий день

 и чей-то голос мне откроет въяве:

 «Ты больше не посмотришь на луну.

 Исчерпана отпущенная сумма

 секунд, отмеренных тебе судьбой.

 Хоть в целом мире окна с этих пор

 открой. Повсюду мрак. Ее не будет».

 Живем, то находя, то забывая

 луну, счастливый амулет ночей.

 Вглядись позорче. Каждый раз – последний.

Примечания

Два собора

Полагаю, что философия и теология суть две разновидности фантастической литературы. Две восхитительные разновидности. В самом деле, что такое сказки Шахерезады или история про человека-невидимку в сравнении с бесконечной материей, полной многообразных элементов, воззрений Баруха Спинозы и архетипов Платона? Я упоминал об этом в стихах из «Тайнописи»: «Без названия», во «Мчать или быть» и в «Беппо». Также припоминаю, что некоторые китайские философы задавались вопросом, существуют ли архетипы (ли) для кресла как такового или, скажем, для кресла из бамбука. Любознательный читатель может больше узнать об этом в «Краткой истории китайской философии» Фэн Юланя (Макмиллан, 1948).

Некто

Стихотворение, как и почти все остальные, перенасыщено хаотическим перечислением. Об этой фигуре, столь удачно переполняющей стихи Уолта Уитмена, я могу лишь сказать, что она должна казаться хаосом и беспорядком, но внутренне представлять собой космос и порядок.

Андрес Армоа

Читателю следует вообразить, что эта история происходит в Буэнос-Айресе в 1870-х годах.

Екк. 1: 9

В упомянутом стихотворении некоторые усмотрели намек на круговое время пифагорейцев. Я же считаю, что такая концепция совершенно чужда иудейскому мышлению.

Некто третий

Эта страница, посвященная тайным связям, объединяющим все создания мира, по сути своей равнозначна странице с названием «Китайская трость».

Порука

 (1985)

Посвящение

Поэзия – младшая сестра магии. Орудие этой магии – язык – вещь довольно загадочная. О его происхождении мы ничего не знаем. А знаем только, что он делится на языки, каждый из которых располагает неисчерпаемым, текучим множеством слов и бесконечным набором их сочетаний. Из подобных бесчисленных единиц создана и эта книга. (В стихах звучание и окружение слова могут оказаться куда важнее его смысла.)

Эта книга – твоя, Мария Кодама. Нужно ли говорить, что в мое посвящение входят сумерки, олени в садах Нары, одинокая ночь и многоликие зори, общие острова, моря, пустыни и парки, то, что уносит забвение и преображает память, пронзительный крик муэдзина, смерть в Хоуквуде, книги и гравюры?

Отдать можно только то, что уже отдано. Отдать можно только то, что принадлежит другому. В этой книге собрано то, что всегда было твоим. Какая загадочная вещь посвящение, игра символов!

Х. Л. Б.

Предисловие

Вряд ли кто удивится, не найдя в книге человека, перевалившего за восемьдесят, первой среди стихий – огня. Царица на пороге смерти уподобляет себя воздуху и огню, я чаще всего чувствую себя прахом, бессильным прахом. И все-таки продолжаю писать. А что мне еще остается, кроме этой – в конце концов, счастливой – судьбы? Радость пишущего и достоинства (или огрехи) написанного – вещи разные. Любой из человеческих трудов, по мнению Карлейля, немногого стоит – кроме самого труда.

Никакой эстетической программы у меня нет. Произведение само диктует автору нужную форму: стих или прозу, манеру барочную или простую. Теория может оказаться замечательным подспорьем (вспомним Уитмена), а может породить чудовищ или попросту музейные экспонаты.