Изношенные, бесконечные мили южной окраины,

 мили степей, грязных и непотребных, мили отвращения

 не хотят покидать мою память.

 Затопленные земли, ранчо, сбившиеся в свору, словно псы, лужи смрадного серебра:

 я – отвратительный страж этой недвижимости.

 Проволоки, дамбы, мертвые бумаги, отбросы Буэнос-Айреса.

 Сегодня ночью я верю в ужасное бессмертие:

 во времени не умер ни один мужчина, ни женщина, и ни один мертвец,

 потому что неизбежная реальность из глины и железа

 должна пробить насквозь безразличие уснувших или усопших —

 пусть даже они скрываются в распаде и в веках, —

 и обречь их на страшное бдение.

 Тяжелые винные облака раскаляют небо;

 светает в моих плотно сжатых веках.

 Адрогé, 1936

Two english poems[16]

Беатрис Бибилони Вебстер де Буллрич

I

Бессмысленный рассвет встречает меня на опустевшем перекрестке; я пережил ночь.

Ночи – это гордые волны; темно-синие тяжелые волны, набрякшие всеми оттенками глубинных сокровищ, набрякшие невероятными и желанными вещами.

Ночи склонны к загадочным подношениям и отказам, к подаркам, которые легко отобрать назад, к темным полушариям радости. Ночи – они такие, поверь.

От всплеска той ночи мне, как обычно, остались лоскутья и бессвязные обрывки: заклятые друзья для пустой болтовни, музыка для снов, горький сигаретный пепел. Голодному сердцу все это без толку.

Большая волна принесла тебя.

Слова, просто слова, твой смех; твою ленивую и нескончаемую красоту. Мы говорили, и ты позабыла слова.

Сокрушительный рассвет встречает меня на опустевшей улице моего города.

Твой отвернувшийся профиль, звуки, из которых составляется твое имя, мелодия твоего смеха – вот какие блестящие игрушки остались мне после тебя.

Я перебираю их на заре, я их теряю и нахожу; я рассказываю их редким бродячим собакам и редким бродячим звездам рассвета.

Твоя богатая темная жизнь…

Я должен пробиться к тебе, хоть как-нибудь: я отбросил блестящие игрушки, оставшиеся после тебя; мне нужен твой тайный взгляд, твоя подлинная улыбка – та одинокая насмешливая улыбка, с которой знакомо лишь холодное зеркало.

II

Чем я могу тебя удержать?

Я предлагаю тебе нищие улицы, отчаявшиеся закаты, луну оборванных окраин.

Я предлагаю тебе горечь мужчины, который так долго смотрел на одинокую луну.

Я предлагаю тебе моих предков – призраков, которых живые увековечили в бронзе: отца моего отца – деда, убитого на аргентинской границе двумя пулями в легкие, бородатого и мертвого, обернутого его солдатами в коровью шкуру; деда моей матери, который (всего в двадцать четыре) в Перу командовал отрядом из трехсот человек, – и теперь они призраки на бесплотных лошадях.

Я предлагаю тебе все возможные озарения моих книг, все мужество и всю нелепость моей жизни.

Я предлагаю тебе верность человека, который никогда не был верным.

Я предлагаю тебе свое средоточие, которое мне все же удалось спасти, – глубинное сердце, которое не живет словами, не торгует мечтаньями и неподвластно времени, радости и невзгодам.

Я предлагаю тебе воспоминание о желтой розе, увиденной на закате за годы до твоего рождения.

Я предлагаю тебе разгадки тебя, теории о тебе, истинные и потрясающие откровения о тебе.

Я могу дать тебе свое одиночество, свою тьму, свое голодное сердце; я пытаюсь тебя подкупить – неуверенностью, опасностью, поражением.

1934

В кругу ночи

Сильвине Бульрич

Об этом знали только питомцы Пифагора:

 Судьба ведет по кругу и смертных, и светила;

 Из атомов бессменных восстанет все, что было:

 Златая Афродита, фиванцы и аго́ра.