Под гиблыми ветрами и штормовою тучей

 Ты – лабиринт, в чьих глубях без выхода и входа

 Улисс в тоске по дому плутает год от года,

 Минуя злую гибель и ненадежный случай.

 Ты блещешь беспощадной арабскою чеканкой,

 Как сон, скрывая чудищ под кротостью своею.

 Тебя столетья славят, сокровищ не жалея,

 И бег твой носит имя Евфрата или Ганга.

 (Ганг очищает грешных водой своей святою,

 Поскольку же теченье смешало океаны,

 А суша влагоносна, то, право, нет обмана

 В том, что любой живущий омыт его водою.)

 Де Куинси как-то видел, сойдя в свой мир бредовый,

 Тебя мостили лица несчетных поколений;

 Державам и народам несла ты утоленье,

 В тебе омыт отец мой, как прежде – плоть Христова.

 Молю, вода: пусть эти рассеянные звенья

 Ненужных слов послужат мне тайною порукой,

 Что Борхеса однажды припомнишь ты как друга

 И освежишь мне губы в последнее мгновенье.

Малому поэту из греческой антологии

Где след этих дней,

 которые принадлежали тебе, сплетались

 из бед и удач и были твоей вселенной?

 Все они смыты

 мерной рекой времен, и теперь ты – строка в указателе.

 Другим даровали боги бессмертную славу,

 эпитафии, бюсты, медали и скрупулезных биографов,

 а о тебе, неприметный друг, известно одно:

 что соловья ты заслушался на закате.

 Во тьме среди асфоделей твоя обделенная тень,

 наверное, укоряет богов за скупость.

 Но дни – это паутина банальнейших пустяков,

 и разве не лучше остаться самой золой,

 из которой слагается забвенье?

 На других направили боги

 луч беспощадной славы,

 проникающий в недра, не упуская ни щели,

 славы, которая сушит розу своей любовью, —

 с тобой, собрат, они обошлись милосердней.

 В самозабвенье заката, который не сменится ночью,

 поет и поет тебе соловей Феокрита.

Страница памяти полковника Суареса, победителя при Хунине

Что такое нужда, изгнанье,

 унижения старости, ширящаяся тень

 диктатора над страной, особняк за Верхней заставой,

 проданный братьями в годы войны, бесцельные день за днем

 (сначала их хочешь забыть, а потом и впрямь забываешь) —

 перед той твоей высшей минутой, верхом в седле,

 в открытой взгляду степи, как на сцене перед веками,

 как будто амфитеатр хребтов тебя обступил веками!

 Что такое бегущее время, если в нем

 был единственный вечер полноты и самозабвенья!

 Он сражался в своей Америке тринадцать лет, под конец

 оказавшись в Восточной Республике, в поле у Рио-Негро.

 Закатной порой он, скорей всего, вспоминал,

 что и для него однажды раскрылась роза:

 алый бой под Хунином, тот бесконечный миг,

 когда пики сошлись, приказ, открывший сраженье,

 первый разгром и среди грохотанья битвы

 (оглушившей его, совсем как его парней) —

 собственный крик, поднимающий перуанцев,

 блеск и натиск и неумолимость атаки,

 взвихренный лабиринт полков,

 схватка пик без единого выстрела,

 испанец, раскроенный пополам,

 победа, счастье, усталость, отяжелевшие веки

 и брошенные умирать в болоте,

 и Боливар с какими-то историческими словами,

 и солнце, уже на закате, и первородный вкус воды и вина,

 и труп без лица, дочиста стертого схваткой…

 Его внук ставит в строчку эти слова и слышит

 тихий голос из древних глубин своей крови:

 – Что такое бой под Хунином – лишь славное воспоминанье,

 дата, которую учат к зачету или выводят на карте?

 Бой бесконечен и обойдется без помпы

 живописных полков и военных труб:

 Хунин – это двое в кафе, проклинающих тиранию,

 и неизвестный, гибнущий в каземате.