И, пробужден стоустым эхом гула,

 Я слышу, как проходит стороной

 Все, что манило, все, что обмануло:

 И мир, и тот, кто назывался мной.

Бальтасар Грасиан

Инверсии, меандры и эмблемы,

 Труд, филигранный и никчемный разом, —

 Вот что его иезуитский разум

 Ценил в стихах – подобье стратагемы.

 Не музыка жила в нем, а гербарий

 Потрепанных софизмов и сравнений,

 И перед хитроумьем преклоненье,

 И превосходство над Творцом и тварью.

 Не тронутый ни лирою Гомера,

 Ни серебром и месяцем Марона,

 Не видел он Эдипа вне закона

 И Господа, распятого за веру.

 И пышные восточные созвездья,

 Встречающие утренние зори,

 Прозвал, ехидничая и позоря,

 «Несушками небесного поместья».

 Он жил, ни божеской любви не зная,

 Ни жгущей губы каждого мужчины,

 Когда за звучною строфой Марино

 К нему подкралась исподволь Косая.

 Дальнейшая судьба его туманна:

 Могильному гниенью оставляя

 Земную персть, вошла под кущи Рая

 Душа скончавшегося Грасиана.

 Что он почувствовал, перед собою

 Увидев Архетипы и Блистанья?

 Не зарыдал ли над пустой судьбою,

 Признав: «Напрасны были все метанья»?

 Что пережил, когда разверзло веки

 Нещадным светом Истины небесной?

 Быть может, перед богоданной бездной

 Он отшатнулся и ослеп навеки?

 Нет, было так: над мелочною темой

 Склонился Грасиан, не видя Рая

 И в памяти никчемной повторяя

 Инверсии, меандры и эмблемы.

Сакс (449 г.)

Уже зашел рогатый серпик лунный,

 Когда опасливой стопою босой

 Мужчина, грубый и рыжеволосый,

 Свой след оттиснул на песчинках дюны.

 Окинул взглядом от приморской кромки

 Белесый дол под черными хребтами

 В тот первый час, когда Господь потемки

 Не расцветил несчетными цветами.

 Сакс был упорен. Над крутым уделом

 Трудились плуг и весла, меч и сети.

 И убивать привыкли руки эти,

 И руны высекать резцом умелым.

 Из края топей он пришел на земли,

 Где волны сыплют пенными клоками,

 И Рок, как небо, тяжкий свод подъемля,

 Висел над ним и над его богами,

 Насупленными Одином и Тором,

 Которых он с толпою соплеменных

 Сам украшал и жертвовал которым

 Пернатых и собак, коней и пленных.

 И в память павших или к чести мужа

 Под стать клинку чеканя выраженья,

 Он встречею героев звал сраженье

 И встречей наконечников к тому же.

 Вот мир его – мир колдовского моря,

 Простор для королей, волков и мрака

 Неумолимого, обитель страха

 Священного, что ждет в сосновом боре.

 Скупой словарь был прочного закала,

 Шекспировскую музыку и пламя

 Через века питая именами

 Огня и влаги, краски и металла,

 Войны и жажды, голода и славы,

 Сна, горя, смерти и всего иного;

 Его потомок заложил основы

 Основ Британской будущей державы.