Скупой словарь был прочного закала,

 Шекспировскую музыку и пламя

 Через века питая именами

 Огня и влаги, краски и металла,

 Войны и жажды, голода и славы,

 Сна, горя, смерти и всего иного;

 Его потомок заложил основы

 Основ Британской будущей державы.

Голем

Когда и впрямь (как знаем из «Кратила»)

 Прообраз вещи – наименованье,

 То роза спит уже в ее названье,

 Как в слове «Нил» струятся воды Нила.

 Но имя есть, чьим гласным и согласным

 Доверено быть тайнописью Бога,

 И мощь Его покоится глубоко

 В том начертанье – точном и ужасном.

 Адам и звезды знали в кущах рая

 То имя, что разъел налетом ржави

 Грех (по ученью Каббалы), из яви

 И памяти людей его стирая.

 Но мир живет уловками людскими

 С их простодушьем. И народ Завета,

 Как знаем, даже заключенный в гетто,

 Отыскивал развеянное имя.

 И не о мучимых слепой гордыней

 Прокрасться тенью в смутные анналы —

 История вовек не забывала

 О Старой Праге и ее раввине.

 Желая знать скрываемое Богом,

 Он занялся бессменным испытаньем

 Букв и, приглядываясь к сочетаньям,

 Сложил то Имя, бывшее Чертогом,

 Ключами и Вратами – всем на свете,

 Шепча его над куклой бессловесной,

 Что сотворил, дабы открыть ей бездны

 Письмен, Просторов и Тысячелетий.

 А созданный глядел на окруженье,

 С трудом разъяв дремотные ресницы,

 И, не поняв, что под рукой теснится,

 Неловко сделал первое движенье.

 Но (как и всякий) он попался в сети

 Слов, чтобы в них плутать все безысходней:

 «Потом» и «Прежде», «Завтра» и «Сегодня»,

 «Я», «Ты», «Налево», «Вправо», «Те» и «Эти».

 (Создатель, повинуясь высшей власти,

 Творенью своему дал имя «Голем»,

 О чем правдиво повествует Шолем —

 Смотри параграф надлежащей части.)

 Учитель, наставляя истукана:

 «Вот это бечева, а это – ноги», —

 Пришел к тому, что – поздно или рано —

 Отродье оказалось в синагоге.

 Ошибся ль мастер в написанье Слова,

 Иль было так начертано от века,

 Но силою наказа неземного

 Остался нем питомец человека.

 Двойник не человека, а собаки,

 И не собаки, а безгласной вещи,

 Он обращал свой взгляд нечеловечий

 К учителю в священном полумраке.

 И так был груб и дик обличьем Голем,

 Что кот раввина юркнул в безопасный

 Укром. (О том коте не пишет Шолем,

 Но я его сквозь годы вижу ясно.)

 К Отцу вздымая руки исступленно,

 Отцовской веры набожною тенью

 Он клал в тупом, потешном восхищенье

 Нижайшие восточные поклоны.

 Творец с испугом и любовью разом

 Смотрел.