Зачем же в кованых стихах упрямо

 Все ищешь ты сражений среди мрака,

 Когда перед тобой – семь пядей праха,

 Скупая кровь и гибельная яма?

 Вот зеркало, в чьем потайном колодце,

 Как сон, и отразится, и сотрется

 Однажды смертная твоя истома.

 Уже предел твой близок: это стены,

 Где длится вечер, беглый и бессменный,

 И камни улицы, давно знакомой.

Александр Селкирк

Мне снится, что кругом – все то же море,

 Но тает сон, развеян перезвоном,

 Который славит по лугам зеленым

 Английские спасительные зори.

 Пять лет я замирал перед безмерной

 И нелюдимой вечностью пустыни.

 Чье наваждение пытаюсь ныне

 Представить в лицах, обходя таверны.

 Господь вернул мне этот мир богатый,

 Где есть засовы, зеркала и даты,

 И я уже не тот, сменивший имя,

 Кто взгляд стремил к морскому окоему.

 Но как мне весть подать тому, другому,

 Что я спасен и здесь, между своими?

«Одиссея», песнь двадцать третья

Уже завершена суровой сталью

 Возмездья долгожданная работа,

 И наконечники копья и дрота

 Гнилую кровь соперников достали.

 Наперекор морям и их владыке

 Улисс вернулся к берегам желанным —

 Наперекор морям и ураганам

 И богу брани в ярости и рыке.

 Царица, успокоена любовью,

 Уже, как раньше, делит изголовье

 С царем, но где влачит судьбу земную

 Тот, кто погожим днем и ночью темной

 Бродил по миру, словно пес бездомный,

 Никем себя прилюдно именуя?

Он

Глаза твои земные видят свет

 звезды жестокой, а земную плоть

 песок и камни могут уколоть.

 А Он – и луч, и мрак, и желтый цвет.

 Он есть и видит все. И Он глядит

 на жизнь твою несметными глазами:

 то гидрой черною, то зеркалами,

 то тигром, чей окрас огнем горит.

 Ему творенья мало. Он живет

 в вещах малейших, Им же сотворенных:

 Он корни кедров, на песках взращенных,

 луны и солнца каждый поворот.

 Я звался Каином. Из-за меня

 Он знает муки адского огня.

Сармьенто

Ни мрамором, ни лавром он не скрыт.

 Присяжным краснобаям не пригладить

 Его корявой яви. Громких дат,

 Достойных юбилеев и анналов,

 Не хватит, чтобы в нем, ни с кем не схожем,

 Убавить человека. Он не звук,

 Подхваченный извилистой молвою,

 Не символ, словно тот или другой,

 Которым помыкают диктатуры.

 Он – это он. Свидетель наших сроков,

 Он видел возвышение и срам,

 Свет Мая, ночь Хуана Мануэля,

 И снова ночь, и потаенный труд

 Над кропотливым будущим. Он – тот, кто

 Сражается, любя и презирая.

 Я знаю, он в сентябрьские утра,

 Которых не забыть и не исчислить,

 Был здесь, неукоснительной любовью

 Пытаясь уберечь нас. День и ночь

 Он в гуще толп, платящих за участье

 (Нет, он не мертв!) поденною хулой

 Или восторгом. Дальней перспективой

 Преломлен, как магическим стеклом,

 Три лика времени вместившим разом, —

 Грядущий, нынешний, былой, – Сармьенто,

 Сновидец, снова видит нас во сне.