«Как я сумел зачать такого сына,

 Беспомощности обрекая разум?

 Зачем к цепи, не знавшей о пределе,

 Прибавил символ? Для чего беспечность

 Дала мотку, чью нить расправит вечность,

 Неведомые поводы и цели?»

 В неверном свете храмины пустынной

 Глядел на сына он в тоске глубокой…

 О, если б нам проникнуть в чувства Бога,

 Смотревшего на своего раввина!

 1958

Танго

Где вы теперь? – о тех, кого не стало,

 Печаль допытывается, как будто

 Есть область мира, где одна минута

 Вмещает все концы и все начала.

 Где (вторю) те апостолы отваги,

 Чьей удалью по тупикам окраин

 И пригородов был когда-то спаян

 Союз отчаянности и навахи?

 Где смельчаки, чья эра миновала,

 Кто в будни – сказкой, в эпос – эпизодом

 Вошел, кто не гонялся за доходом

 И в страсти не выхватывал кинжала?

 Лишь миф – последний уголь в этой серой

 Золе времен – еще напомнит въяве

 Туманной розой о лихой ораве,

 Грозе Корралес или Бальванеры.

 Где в переулках и углах за гранью

 Земною караулит запустенье

 Тот, кто прошел и кто остался тенью, —

 Клинок Палермо, сумрачный Муранья?

 Где роковой Иберра (чьи щедроты

 Церквам не позабыть), который брата

 Убил за то, что было жертв у Ньято

 Одною больше, и сравнял два счета?

 Уходит мифология кинжалов.

 Забвенье затуманивает лица.

 Песнь о деяньях жухнет и пылится,

 Став достоянием сыскных анналов.

 Но есть другой костер, другая роза,

 Чьи угли обжигают и поныне

 Тех черт неутоленною гордыней

 И тех ножей безмолвною угрозой.

 Ножом врага или другою сталью —

 Годами – вы повержены бесстрастно,

 Но, ни годам, ни смерти не подвластны,

 Пребудут в танго те, кто прахом стали.

 Они теперь в мелодии, в беспечных

 Аккордах несдающейся гитары,

 Чьи струны из простой милонги старой

 Ткут праздник доблестных и безупречных.

 Кружатся львы и кони каруселей,

 И видится обшарпанная дека

 И пары, под Ароласа и Греко

 Танцующие танго на панели

 В миг, что заговорен от разрушенья

 И высится скалой над пустотою,

 Вне прошлого и будущего стоя

 Свидетелем смертей и воскрешенья.

 Свежо в аккордах все, что обветшало:

 Двор и беседка в листьях винограда.

 (За каждой настороженной оградой —

 Засада из гитары и кинжала.)

 Бесовство это, это исступленье

 С губительными днями только крепло.

 Сотворены из времени и пепла,

 Мы уступаем беглой кантилене:

 Она – лишь время. Ткется с нею вместе

 Миражный мир, что будничного явней:

 Неисполнимый сон о схватке давней

 И нашей смерти в тупике предместья.

Другой

Великий грек, воспевший гнев Ахилла,

 Слагая строки – первые из тысяч, —

 Воззвал к суровой музе, искру высечь

 Из слов прося, чтоб в них проснулась сила.