Как бы в стекле, во сне передо мною

 возник обетованный Ад и Рай:

 когда последние оттрубят трубы,

 когда тысячелетний мир скрепят

 печатями, когда сотрутся Время,

 эфемериды этих пирамид,

 черты и краски прошлого во мраке

 кристаллизуются, представ лицом

 недвижным, спящим, неизменным, вечным

 (лицом любимой, может быть – твоим),

 и видеть этот близкий, неизбежный,

 вневременной и запредельный лик

 и будет Адом для того, кто проклят,

 и Раем для того, кто отличён.

 1942

Воображаемые стихи

Доктор Франсиско де Лаприда, убитый 22 сентября 1829 года повстанцами Альдао, думает перед смертью:

Визжит свинец решающего часа.

 Ночь душит ветром, ветер душит пеплом.

 День на исходе, бой на переломе,

 на этот раз победа не за нами

 и гаучо одерживают верх.

 Я, искушенный правовед, Франсиско

 Нарсисо де Лаприда, возвестивший

 свободу этим варварским краям,

 врагом разбитый, брошенный своими,

 размазывая пот и кровь на лбу

 и позабыв о страхе и надежде,

 бегу на Юг окраиной глухой.

 Как потерпевший пораженье воин

 в «Чистилище», что кровью изошел

 и рухнул, ослеплен и скошен смертью,

 в последней тьме у безымянных вод, —

 я упаду. Теперь уже недолго.

 Потемки, обступающие топь,

 следят за мной и ждут. Слышны подковы

 свирепой смерти, выславшей вдогонку

 ухмылки, дротики и верховых.

 Я, думавший прожить совсем иначе,

 среди параграфов, статей и книг,

 скончаюсь в жиже под открытым небом.

 И все-таки я втайне торжествую,

 как никогда: я наконец обрел

 свою судьбу на этом континенте.

 Сюда, где тлеет гибельный закат,

 я шел головоломным лабиринтом,

 который ткался день за днем со дня

 рождения. И вот передо мною

 пережитого сокровенный ключ,

 удел Франсиско де Лаприды, буква,

 которой не хватало, образец,

 назначенный мне Богом изначально.

 И с этим ликом, новым и заветным,

 навек сливаюсь, глядя в небо. Круг

 замкнулся. Я спокоен. Будь что будет.

 Вот зачернели дротики напавших

 на свежий след. Сжимаются в кольцо

 ухмылки смерти, крупы, верховые,

 разметанные гривы… Вот он, первый

 удар железа, распоровший грудь,

 наваха, увязающая в горле.

 1943

О четвертой стихии

Бог, стиснутый потомком коварного Атрея

 На нелюдимом взморье, полуднем прокаленном,

 Пантерой обращался, львом, деревом, драконом

 И, наконец, водою. Вода сродни Протею.

 Она – в высокой сини бегущий клок белесый,

 Над сплюснутым предместьем закат в пол-окоема,

 Ледовые воронки смертельного Мальштрема

 И о тебе, ушедшей, беспомощные слезы.

 В ней черпали начало в мифические лета

 Огонь-всеразрушитель с Землею-роженицей

 И боги дня и ночи, кануна и границы.

 (Так думали Сенека и Фалес из Милета.)

 И валуны и волны, крушащие железный

 Корабль, – всего лишь крохи из множества анафор;

 А время, что разит нас, дабы уйти безвестно, —

 Один пример из тысяч твоих, вода, метафор.