Скованный властью тени и мрака,

 напуган угрозой: скоро зажжется рассвет;

 судорожно оживляю ужасное

 предположение Шопенгауэра и Беркли,

 будто наш мир —

 игра воображения и сознанья,

 сновидение душ,

 без всякой основы, без цели и смысла.

 И поскольку идеи

 не вечны, как мрамор,

 но бессмертны, как реки и лес,

 предшествующая доктрина

 приняла другую форму в рассвете,

 в суевериях этого часа,

 когда луч, подобно плющу,

 вырвет стены домов из объятий мрака,

 укрощая мой разум,

 расчистит путь новой фантазии:

 если вещи не содержат субстанций

 и многолюдье Буэнос-Айреса —

 лишь игра воображения, сон,

 который вздымает в одновременном движении души,

 есть единственный миг,

 когда бытие судорожно рискует собой,

 миг, сотрясаемый новой зарей,

 в час, когда лишь единицы грезят сим миром,

 и лишь полуночники помнят его и хранят,

 призрачный, едва различимый

 набросок, сеть улиц,

 которые после откроют, опишут другие.

 Час, когда жизнь отдается упрямому сну,

 приходит угроза погибели, исчезновенья;

 час, когда очень легко может Господь

 уничтожить свое же творенье!

 Но вновь мир спасен.

 Свет снова приходит и оживляет уснувшую серую краску,

 меня упрекает

 в соучастии воскрешения мира,

 укрывает заботливо дом,

 мой дом, изумленный и застывший в белом, ярком луче,

 птичий голос рвет мою тишину,

 ночь отступает, сползает изорванной тряпкой

 и лишь остается в глазницах слепцов.

Бенарес

Игрушечный, тесный,

 как сдвоенный зеркалом сад,

 воображаемый город,

 ни разу не виденный въяве,

 ткет расстоянья

 и множит дома, до которых не дотянуться.

 Внезапное солнце

 врывается, путаясь в тьме

 храмов, тюрем, помоек, дворов,

 лезет на стены,

 искрится в священной реке.

 Стиснутый город,

 расплющивший опаль созвездий,

 перехлестывает горизонт,

 и на заре, полной

 снами и эхом шагов,

 свет расправляется паветвью улиц.

 Разом светает

 в тысячах окон, обращенных к Востоку,

 и стон муэдзина

 с вознесшейся башни

 печалит рассветную свежесть,

 возвещая столице несчетных божеств

 одиночество истого Бога.

 (Только подумать:

 пока я тасую туманные образы,

 мой воспеваемый город живет

 на своем предназначенном месте,

 со своей планировкой,

 перенаселенной, как сон, —

 лазареты, казармы

 и медленные тополя,

 и люди с прогнившими ртами

 и смертной ломотой в зубах.)

Утрата

И вот я должен всю громаду мира,

 в котором ты, как в зеркале, стоишь,

 за камнем камень наново отстроить.

 С твоим уходом

 столькое кругом

 никчемным обернулось пустяком

 и отпылавшим фейерверком тлеет —

 где прежние душистые аллеи?

 Закаты, обрамлявшие тебя,

 и музыку, где ты – во всякой ноте,

 и те слова

 мне предстоит разбить

 своими же руками,

 застывшими от боли.