И если поначалу я их всех жалел, то теперь я жалел только самого себя. И если поначалу я пугался этих снов, то теперь они мне просто-напросто до чёртиков надоели своим однообразием. Сегодня, ещё ложась спать, я твёрдо решил обязательно покончить с этим. И дал себе честное слово, что покончу. И вот я опять барахтаюсь в болоте и никак не могу набраться храбрости и прекратить трепыхаться, чтобы выполнить обещание, данное самому себе, и покончить с этим.

Я чувствую, что скоро мне зачем-то надо будет просыпаться, а я так и не решился. Наконец набираю полные лёгкие воздуха, закрываю глаза, опускаю руки под чёрную тягучую воду, и тут меня кто-то хватает за плечо и тащит обратно, вверх. Я отчаянно и возмущённо вырываюсь, пытаюсь стряхнуть эту твёрдую руку, но она неумолимо тянет меня наверх.

Я выныриваю из болотной грязи и, хватая ртом воздух, понимаю, что я проснулся. И почему-то никак не могу вдохнуть так необходимый мне глоток воздуха. И окончательно просыпаюсь, потому что осознаю, что не могу вдохнуть воздух потому, что кто-то заткнул мне ладонью рот. Я пугаюсь, что сейчас задохнусь и пытаюсь укусить эту твёрдую, как доска, ладонь.

Кто-то, невидимый в темноте, приглушённо вскрикивает, отпускает ладонь, я судорожно глотаю разинутым ртом воздух, лихорадочно раздумывая, стоит ли кричать? Мои сомнения разрешает засунутый мне в рот твёрдый предмет, ощупав который языком я понимаю, что это ни что иное, как пистолет. Ну что же, весомый аргумент в пользу тишины.

— Успокоился? — раздается надо мной тихий голос.

— Тебе бы так успокоиться, — думаю я про себя, но поскольку сказать не могу, то просто киваю усердно головой.

— Смотри, закричишь, — сразу же пристрелю. Понял?

Я опять киваю головой, как китайский фарфоровый болванчик. Ствол пистолета медленно вытаскивают у меня изо рта, и я облегчённо вздыхаю.

— Только тихо! — ещё раз предупреждает меня невидимка. — Я — Соколик. Не узнал меня по голосу?

— Не узнал, — честно признаюсь я.

— А я вот проходил мимо, дай, думаю, зайду к приятелю, посмотрю, как он тут. А то всё только по телефону общаемся, надо хотя бы в лицо друг другу посмотреть.

Я хотел сказать, что в такой темноте это мало результативно, но промолчал, предоставив ему вести разговор самому.

— Значит так, — не дожидаясь моего ответа, говорит Соколик. — Я не буду ходить вокруг да около, скажу всё напрямик. Возможно, я ошибаюсь, буду счастлив, если это так, но лично мне кажется, что ты очень заинтересован в смерти своего сына.

Я делаю попытку возмутиться, но он зажимает мне рот, приложив к губам ствол пистолета.

— Молчи! В соседней комнате охрана. Учти, что первая пуля — твоя. И не вякай. Я не судья, я сказал только то, что мне кажется. Думаю, следствие само разберётся. А мне очень нужны деньги, те самые, за которые ты меня так жестоко подставил. Что — думал, что и меня и сына убьют? Молчи! Где деньги?

— Деньги здесь. Но где мой сын? — отвечаю я громким шёпотом.

— Тебе придётся поверить мне на слово. И я меняю условия. Сначала ты отдаёшь мне деньги, а потом я отпускаю твоего сына.

— А где гарантии?

— В часовой мастерской, — фыркает Соколик. — Нет гарантий. Но и выбора у тебя тоже нет. Ты отдаёшь мне деньги, а я, поскольку не верю тебе, передаю твоего сына ментам. На всякий случай, чтобы с ним ничего по дороге домой не случилось.

— Но если ты думаешь, что я хотел убить его, то почему возвращаешь мне его?

— Да потому, что если даже на тебя сейчас ничего не найдут, то после ты не сможешь повторить такую попытку.