Он выбрался из-под обломков табуретки, повертел в руках ножку, сидя на полу, покрутил головой и сказал:

— Славная была мебель, вернее, её предмет, — подумал и пояснил. Предмет мебели.

Я протянул ему руку, и он с кряхтением поднялся. Сунул ноги в валенки, поднял телогрейку, притащил вторую, ещё более расшатанную табуретку, взгромоздился на неё, отодрал от губы остатки сигареты, закурил другую и сказал куда-то за мою спину:

— А родился я в посёлке Ивантеевка, Красноярского края. И родители мои там похоронены.

Выпустил через ноздри клубы синего дыма, навалился грудью на стол, положил кудлатую, взъерошенную голову на переплетённые пальцы, и неожиданно тоненьким, очень высоким голоском затянул:

Он посмотрел на меня, в уголке его глаз закипала слеза. Он не про чужое сердечко пел, а про своё собственное, и сам удивлялся, что кто-то когда-то так точно написал про его бедное маленькое сердечко, которое никак не могло вместить в себя огромность мира, который окружал его, пугал и навевал непонятное томление.

И я, совершенно неожиданно для себя, подхватил, старательно подпевая Косте, разделяя с ним не только слова этой песни, но и тоску, и страдания, и кручину, ту самую, которая…

— Уж не про себя ли я пою? — почему-то подумалось мне. — Занесла меня жизнь, закружила по кривой дорожке, да так, что не вдруг выберешься…

Спал я так, как давно не спал. И проснулся выспавшимся и совсем свежим. Я дождался, когда проснутся Славка и придёт в себя после вчерашнего Костя, потом мы напились чая, Славка плотно позавтракал, я попытался оставить Косте пару банок консервов, но он гордо отказался, и предложил нам остаться у него на столько, на сколько нам надо. Как оказалось, он практически жил в этой котельной. Конечно, соблазн был велик, но я всё же отказался, не мог я рисковать, когда за мальчиком шла самая настоящая охота.

На улице был собачий холод, весна значилась пока только на календаре. И тут Славка сказал:

— Знаешь, Соколик, можно поехать к нам на дачу.

Сперва я только отмахнулся, а потом подумал: а почему бы и нет? Кто, собственно, и почему будет искать нас там? И я стал расспрашивать у Славки подробности. Оказалось, что дача, про которую он говорил, даже не его родителей, а матери отца, Славкиной бабушки. Находится дача в Опалихе, сравнительно недалеко и от Москвы, и от самой станции, никого на ней в это время года не бывает.

Я даже не очень долго думал. Все эти ночёвки по московским подвалам становились опасными, по всему городу шёл тотальный поиск, и тем более не стоило забывать, что в поиске этом участвует не только милиция, но и бандиты. Поэтому я подумал и согласился. Кое-как проведя день в Москве, мы к вечеру приехали в Опалиху.

Дом был небольшим и находился почти на краю улицы, где стояли другие дачные дома. Как сказал Славка, часть дачных домов были выкуплены у местных жителей, а часть построены спорткомитетом.

И действительно, если дома возле станции светили окнами, то на этой улице не горело ни одного, указывая на то, что зимой в них никто не живёт. Мы не сразу пошли в дом, сначала прошли медленно мимо него, я внимательнейшим образом осматривал всё вокруг, стараясь обнаружить признаки засады. Потом прошли в обратном направлении, после чего я втолкнул Славку за калитку, и почти бегом, пригибаясь, добежал с ним до крыльца.

— Где ключи?

Славка согнулся в три погибели и пошарив рукой достал из-под крыльца ключи. Я торопливо схватил их и быстро открыл замок, втолкнул Славку, и торопливо запер двери на ключ. Потом осторожно выглянул в окно, не заметил ли кто наше проникновение. Вроде бы на улице никого не было.