— Ты на Петюню не обращай внимания, — бормочет мне Таракан. — Он молодой ещё, и глупый. Он в Грозном в психушке лечился, инвалид детства, а как началась вся эта заваруха, психушку разбомбили, а он сбежал. Прибился к беженцам, каким-то чудом до Москвы добрался. Тут ему менты на вокзале зубы выбили. Да ты не сомневайся, еды хватит, и будет всё так, как Филин скажет, он тут главный.

А чего мне было беспокоиться? Я уже ни о чём не беспокоился. По смотрел ещё раз на этого Петюню, который и обликом и голосом больше напоминал старуху. Сел молча рядом с Филином, уткнул голову, как и все они, в колени, и куда-то провалился.

Разбудил меня толчок в бок. Это Таракан меня толкнул. Остальные уже суетились возле подъехавшей машины, угрюмый водитель которой в грязном белом халате поверх спецовки, открывал борта.

В машине стояли ящики, в которых была колбаса. Целые батоны колбасы, я даже глазам своим не поверил. Но водитель хлопнул безжалостно бортом и кивнул головой толпящимся в нетерпении в сторонке:

— Чего встали? Мне некогда, шевелитесь, мыши серые, быстро разгружайте!

И все бросились к машине. Как видно, народ был сплочённый, каждый знал своё место. Кто-то сразу же полез наверх, кто-то остался внизу. Филин посмотрел на нас с Тараканом, остановил какого-то доходягу, который лез вверх, велел ему остаться, а мне лезть в машину. Доходяга что-то проворчал, но подчинился, а я так и не спорил. Мне было всё едино. Я сам был такой же деревянный, как ящики с колбасой.

Я таскал эти ящики по дну кузова машины, у меня их принимали внизу и оттаскивали в сторону, сортируя по команде Филина. Колбаса дурно пахла, вся была густо покрыта белым налётом и слизью, но это была колбаса. Я с трудом сдерживался, чтобы не вцепиться в неё тут же зубами, и дрожал от нетерпения.

Как я продержался до конца разгрузки — не знаю. Знаю только, что с машины я не спрыгнул, а вывалился, как стоял, так и упал, лицом вниз хорошо ещё, что в мягкий мусор.

Я сразу же бросился на подгибающихся ногах к заветным ящикам, но оказалось, что спешил напрасно. Меня, как новенького, заставили зачем-то идти за кипятком, вместе с Тараканом и Петюней. Мы шли к маячившему вдалеке вагончику. Там нам навстречу вышел мрачный мужик в оранжевом грязном комбинезоне, молча вынес корыто и два ведра, Таракан отдал ему смятые купюры, тот ушёл в вагончик, и вернулся, волоча за собой шланг, который он тщательно пережимал посередине. Он наклонил шланг и гаркнул на меня:

— Чего вылупился?! Ведро подставляй!

Я засуетился, подсунул ведро под шланг, мужик разжал пальцы, и брызнул из шланга крутой кипяток. Я не успел вовремя отдернуть руку и мне попало на кисть, но боли я не почувствовал, только с удивлением смотрел на вздувающийся прямо на глазах волдырь. Всё моё воображение, все чувства были парализованы ящиками с колбасой. Выше этого моё воображение не залетало. Так же молча, не отвечая на какие-то слова Таракана, которые не доходили до моего сознания, я тащил ведро кипятка в сторону оборванцев, копошащихся возле ящиков с колбасой. И в голове моей стучало:

— А вдруг съедят?

Хотя прекрасно понимал, что не может эта хилая компания сожрать такое количество колбасы. Но кто его знает? А вдруг…

За нами, не поспевая, визгливо и шепеляво ругаясь, бормоча что-то на тарабарском диком языке, хромал, подпрыгивал и гремел корытом Петюня.

Когда мы подошли, поджидающие нас уже развели костерок, кто-то жарил кусок колбасы нанизав его на палочку. Колбаса шипела, роняя вытекающий жир на угли, запах сводил с ума.

Филин молча указал нам, куда поставить вёдра, дождались Петюню, вылили вёдра в корыто, двое других пошли ещё раз за водой, а мы остались. Мы сидели и смотрели, как колбасу из отставленных в сторону ящиков высыпали в корыто, в кипяток, в который добавили марганцовки, потом эти батоны колбасы вылавливали прямо из кипятка голыми руками и тогда я понял почему у всей этой компании руки красные, как варёные раки.