Я молча пожимаю плечами. Так я ему и доложил, прямо бегом разбежался, ничего, перетопчется.

— Ну, рассказывай, чего вы там натворили, — спрашивает Зуб.

Это ещё очень большой вопрос — кто натворил и по чьей вине. Чем-то Зуб недоволен. И у меня складывается впечатление, что больше всего он недоволен тем, что я сижу вот тут, напротив него, а все остальные не валяются возле дома на Ярославском шоссе с простреленными головами, а находятся неизвестно где. И ему очень нужно узнать — где же.

Вот почему он нервничает! Я догадался: он хотел бы, чтобы мы все остались там, на окровавленном асфальте. Хотя — зачем ему это нужно, тут же усомнился я. Да нет, ерунда всё это. Мне уже мерещится чёрт-те что. Нервы, наверное.

— А чего мы там натворили? — пожимаю я плечами, строя из себя идиота и придурка.

— Ты мне дуру не гони! — обозлился Зуб.

Он наклонился ко мне через столик и я вижу, что он действительно сильно сердит, и лучше не пытать судьбу. С такими больными придурками шутки плохо кончаются. С ним надо ухо держать востро. Эти блатные, все как один, — психи. Я на них насмотрелся. Заведут сами себя, завинтят до истерики, а потом таких дел наворочают, что самим страшно становится.

— Давай, рассказывай, — ворчит Зуб, прикуривая очередную сигаретку.

Сигареты он курит тонкие и длинные. Бабские. С ментолом. Здоровье, гад, бережёт.

— Что там случилось у вас? — спрашивает он так, что я сразу понимаю, что большой неожиданности в происшедшем для него не было, он, сволочь, всё знал заранее. — Грохота вы подняли на всю Москву. Ну так что, всё сделали?

Все ли целы, он даже не спрашивает, его это мало интересует. Хотя, наверное, интересует. Его интересует, чтобы нас побольше там осталось, на месте, чтобы меньше мороки от нас было.

Я беру в руки бокал, и отпивая мелкими глотками коньяк, рассказываю всё, как было, стараясь не спускать взгляда с Зуба. Тот не очень хорошо владеет собой. Он явно распущен и отвык управлять своими эмоциями, поэтому рецензия на мой рассказ написана у него на лице, что даёт мне возможность утвердиться во мнении, что нечто подобное он ожидал, хотя и несколько раздосадован. Результат ему явно был нужен совсем не такой.

— Зачем пацана взяли? — спрашивает он.

— Для выкупа, — удивляюсь я. — Если хозяин за бабу должен был заплатить — то за сына он тем более заплатит.

— А бабу зачем порешили?

— Я плохо видел, — уклонился я. — Там пальба началась, а я в это время в машине сидел…

Про то, что мы ввязались в драку перед этим нападением, я ничего не говорил. Про свою руку я сказал, что сломал её, когда переворачивали «джип», чтобы перегородить тоннель.

— Где пацан и что с остальными?

— Костыль убит, Слон и Блин повезли пацана, мне велели отогнать машину подальше, которую мы угнали, а сами поехали, и пацана с собой взяли, а вот куда — не сказали. А я и не спрашивал. Моё дело — баранку вертеть. Я водила.

— И как же вы встретитесь?

— Слон велел мне сидеть дома и ждать звонка.

— А почему он сам мне не позвонил, как условились? И почему его на том месте, где мы договорились, нет?

— А я почём знаю, о чём вы там договаривались? — с обидой ответил я. Вы меня не очень-то в свои дела посвящаете. Мне что сказали — то я и передал. А что и почему — ты сам у Слона спроси.

— Это можешь не сомневаться, спросим.

Мне стало немного не по себе от скрытой угрозы.

— Давай, выкладывай, что ещё велел Слон передать.

— Он велел сказать, что взяли пацана и попросить увеличить сумму выкупа.