Закрыл я двери к пацану, запер тихонько, как и открывал, пошёл обратно. И тут кто-то завозился возле дверей в подвал. Далеко двери, а всё слышно. Мы к тому же со Слоном тут такую сигнализацию в своё время забабахали, к нам ни с какой стороны незаметно не подойдёшь. Ещё в самом начале нашей с ним «карьеры» мы тут обосновались. После того, как по приказу Зуба завалили какого-то авторитета из Измайловской группировки. Они тогда что-то между собой крепко не поделили и шли у них разборки.

А потом, когда мы сделали этого авторитета, Зуб велел нам месяца три на дне пролежать. Вот мы и обосновались тут. Мы ещё несколько стенок проломили, и теперь можно выйти из подвала через три дома отсюда. Мы четыре дома таким макаром между собой проходами соединили.

А подвалы тут — как в Брестской крепости. Это вам не хрущоба. Тут всё капитально строилось. Дедушка Сталин любил во всём, что делал, монументальность, прочность и надёжность. В этом ему никак не откажешь.

Хотел я шугнуть Слона, да решил пока пусть спит, пойду посмотрю сам, может, пацаны ломятся. Они давно на этот подвал зубы точат. Всё никак попасть не могут. А для них это нож в сердце.

Пошёл я, подсвечивая фонариком, вперёд. Но не к дверям, а на площадочку, что маленьким козырьком нависала над дверями. Я поднялся по ступеням, стараясь не шуметь, постоял на площадке, отдышался, прислушался. Кто-то возился с той стороны с подвальной дверью. Я осторожно отодвинул один из кирпичей, открывая небольшое отверстие, которое позволяло видеть, что творится перед дверями в подвал снаружи.

В полумраке, изредка подсвечивая себе фонариком, возле дверей возилась, глухо чертыхаясь, сутулая фигура. Я пригляделся и узнал Губу по белому гипсу на его руке. Я тихонько свистнул и понаслаждался удивленному виду Губы, который вертел головой в поисках источника этого свиста. Потом окликнул его. Он поднял голову, ничего опять не увидел и выругался, погрозив кулаком.

— Давай, Блин, кончай мозги пудрить, открывай, что-то у меня с вашими мудрыми замками ничего не получается. И не пугай так, и без того нервы на пределе. Вы тут жрёте, дрыхните, а я, как собака, по Москве мотаюсь. Машины отгоняю, перегоняю, жрачкой вас обеспечиваю.

— А тебя что — Зуб не покормил что ли?

— Покормил, покормил. Открывай давай!

Открыл я ему. Губа молча сунул мне в руки большие пакеты, какую-то коробку, потом молча ушёл, вернулся, принёс здоровый чемодан, а потом вернулся ещё раз за большущей сумкой-вьетнамкой и ещё одной сумкой на колёсиках.

— Как ты всё это допёр? — удивился я, прикидывая в руках на вес часть его багажа.

— Приспичит — допрёшь, — буркнул Губа, не имевший настроения к шуткам и базарам.

Я посмотрел на него — вид он имел измученный. Нелегко даётся хлеб политических переговоров, подумал я про себя, но вслух ничего говорить не стал, зачем дразнить усталого человека. У меня лично не было желания вести переговоры с Зубом. Да и закончились бы они, скорее всего, с другим результатом.

— Оставь всё тут, я отнесу, — пожалел я Губу, запирая двери на сейфовые замки.

Он не стал настаивать и пошёл по узкому коридору, слегка подсвеченному парой тусклых лампочек. А я запер тщательно двери, проверил нашу сигнализацию, и попёр его багаж следом. Чемодан и сумка были тяжеленными, я даже удивился, как их допёр и без того не очень-то здоровый Губа, да ещё со сломанной рукой. Как видно — нужда действительно припёрла его.