– Как же вы, такой противник насилия, думаете влиять на народ? – с заметной иронией спросил Пестель. – Уговорами? И вы полагаете, что противники ваши тоже ограничатся словами?

– Я не враг насилия только потому, что оно насилие, – ответил Рылеев. – Больше скажу: я за истребление всей царской фамилии, а не одного только царя, тогда все партии поневоле объединятся или, по крайней мере, легче их будет успокоить. Но навязывать свою волю Народному собранию то же насилие, что и при самодержавии.

– Вовсе нет! – горячо возразил Пестель. – И я надеюсь, что в будущем вы придете к тому же мнению. В революции неизбежно насилие, причем свершение ее, главная роль в ней ложится на вас, на Северное общество, на Петербург. Перед нами пример испанской революции: восстание, поднятое Риего и Квирогой на окраине страны, хотя по размерам Испанию с Россией и сравнить невозможно, было бессильно одолеть правительство, пока не восстала столица – Мадрид. У нас, на юге, твердое убеждение – без Петербурга ничего нельзя сделать.

Встреча директоров Северного общества с Пестелем состоялась у Оболенского.

Потом Оболенский рассказал Рылееву, как она происходила.

Северяне горячились. Пестель же, наоборот, держался подчеркнуто сдержанно и спокойно.

– Я никогда не соглашусь слепо повиноваться кому бы то ни было, – объявил Никита Муравьев.

– Но я же не требую от северных членов слепого повиновения одному директору, – говорил Пестель, – а предлагаю составить одну общую Директорию. Тем более, что у нас не один, а два директора, третий будет от вас.

Всем было ясно, что за спором об общем руководстве обществом скрываются не только личные отношения, главное заключается в том, что еще слишком многие вопросы о цели и методах действия оставались нерешенными.

В конце концов постановили держать постоянную связь, обмениваться документами, конституционными проектами и подготовиться к объединению и, если удастся, к общему выступлению через два года.

– Никита Михайлович хотел бы еще более отдалить срок, но Пестель настоял, что в двадцать шестом году надо выступать и для выступления объединение необходимо, – сказал Оболенский.

– Объединение необходимо… – проговорил Рылеев. – Но так же важно, на каких основаниях оно произойдет… Мы, на севере, должны усилиться, искать и найти новых членов, расширить сферу влияния на армию и на государственные учреждения, повсюду мы должны иметь своих людей. Я вполне согласен с Никитой Муравьевым, когда он говорит: «Лучше разойтись, чем рисковать и ничего не делать». А поскольку мы расходиться не собираемся, надо делать.

В конце лета на юг, в свои украинские имения, уезжал Матвей Муравьев Апостол. Он должен был увидеться с Пестелем. Делая прощальные визиты, Муравьев Апостол зашел к Рылееву.

– Зная о вашем отъезде, я приготовил для распространения среди членов Южного общества два моих сочинения, – сказал Рылеев и дал Муравьеву два листка со стихами.

Матвей Иванович взглянул на них. На первом была переписана уже известная ему песня «Ах, тошно мне…», на другом – новые стихи:

Я ль буду в роковое время

Позорить гражданина сан

И подражать тебе, изнеженное племя

Переродившихся славян?

Нет, не способен я в объятьях сладострастья,

В постыдной праздности влачить свой век младой

И изнывать кипящею душой

Под тяжким игом самовластья.