Новоиспечённые родители с удивлением взирали на своё чадо, рассматривали выглядывающее из одеяла крошечное личико и широко друг другу улыбались. По крайней мере, в этот момент все забыли о революциях, императорах и проклятиях.

— Мы, разумеется, не можем назвать его Люсиндой, — заметила Софи. — Не представляю, как назвать мальчика! Я совсем не задумывалась об имени для сына, потому что считала его рождение невозможным.

По спине Айседоры пробежал холодок. Невозможным.

— Не возражаешь, если мы назовём его Дарэном? — спросил Кейн. — В честь моего брата.

Софи кивнула.

— Мне нравится, — она перевела взгляд на ребёнка. — Дарэн. Думаю, имя ему подходит.

Вскоре Софи пристроила Дарэна к груди, за которую малыш немедленно инстинктивно ухватился.

— Интересно, получатся ли у нас ещё сыновья или остальные дети будут девочками? — на миг Софи полностью забыла о проклятии и войне.

— Я думал, ты никогда больше не позволишь мне к тебе прикоснуться.

— Не глупи. Ты прекрасно знаешь, что я говорила не всерьёз. — Софи посмотрела на среднюю сестру. — Подозреваю, что Жульетт могла бы рассказать мне. Теперь она гораздо сильнее, чем в последнюю нашу встречу.

Кейн помотал головой.

— Я не хочу знать будущее. Пусть дети станут для нас такой же неожиданностью, как для прочих родителей.

Если не снять проклятие, у них не будет больше детей, но в сердце Айседоры забрезжил тёплый лучик надежды.

Первая.

20 глава

Себастьен склонился над колыбелью, в которой спал его первенец, следующий император Каламбьяна. Как же быстро рос сын! И второй тоже. Мальчики появились на свет очень маленькими, но каждый день понемногу менялись. Чудо, что кто-то из них выжил, не говоря уже о том, что выжили сразу двое.

Внезапно Себастьену пришло в голову, что все чудеса в его жизни связаны с Лианой и этими детьми. Неудивительно. Ведь управление страной не таит в себе никакого волшебства. Наиболее преданные подданные пытались защитить своего господина, но Себастьен понимал, что происходит. Каждый день кто-то из стражей покидал дворец, а охрана стала не столь бдительной, как в прежние времена.

Эрик ещё не вошёл в Арсиз, но уже побеждал.

Ребёнок проснулся. Кормилица встрепенулась, похоже, собравшись взглянуть на подопечного, но Себастьен её отогнал. Женщина отступила обратно в угол и встала, наблюдая за императором и дожидаясь его ухода. Он поднял сына из колыбели. Джэн был таким лёгким и одновременно сильным. Яркие глаза мальчика как будто всё видели, хотя по единогласным утверждениям женщин и жрецов зрение у младенцев отличалось нечёткостью. Но когда сын остановил на нём взгляд, Себастьену показалось, что Джэн его видит.

Себастьен прижал сына к груди и принялся покачивать. Джэн в ответ загулил, поднял крохотную ручку и потянулся к нему.

Маленькие пальчики не успели дотронуться до лица Себастьена, когда того озарило понимание: он был глупцом, столько лет скрываясь от солнца. Конец его правления знаменует прикосновение. Прикосновение сына. Первенца, которому предназначено стать императором.

Еще было время отпрянуть, поймать крохотную ручку и отвести в сторону прежде, чем произойдёт непоправимое, но Себастьен не шелохнулся, позволив мягкой ладошке опуститься ему на щёку. Касание оказалось нежным и любящим. Он не лишил бы себя этого момента даже ради целого мира. Существует ли нечто более чистое и доброе, чем прикосновение ребёнка? Конечно нет. А когда оно исходит от собственного дитя, от этого чуда жизни, то вселяет уверенность, что хоть что-то в окружающем мире складывается правильно.

Дверь в комнату резко распахнулась, и внутрь вбежал Мэррил. Себастьен уже более десяти лет не видел, чтобы старик двигался столь оживлённо.

— Они идут, — воскликнул жрец.