А он внимательно изучал ее лицо — как будто пытался через внешний облик постичь внутренний…

«Ее не назовешь красивой, — думал он и был рад этому. — Хорошенькая? О нет… Слишком пустое это слово. Хо-ро-шень-кая… Это подошло бы для юной девочки. Или пустоголовой женщины. Нет. Она не хорошенькая…»

Голубые глаза теперь казались темно-синими, глубокими, как два озера ночью. Два омута, в которых тонула его душа…

Она тряхнула головой — волосы рассыпались по плечам каштановым великолепием, волной…

Лицо казалось бледным, с высокими скулами и упрямым подбородком.

«Нет, — сказал он себе. — Она не красивая. Она прекрасная…»

Поймав ее вопросительный взгляд, попытался ей улыбнуться — и не смог…

Слишком серьезным было то, что с ним сейчас происходило.

Душа боролась за право быть живой. Его душа вступила в неравную схватку с разумом, пытаясь завоевать место под солнечным влиянием. Его душе надоело жить во мраке. Она рвалась к этой девочке-женщине, как к солнечному лучу, и плакала, кричала, звала на помощь.

— Как смешно, — нарушила она первой тишину. — Мы сидим друг против друга и молчим. При этом так хорошо… Как будто нам и не надо слов, чтобы понимать друг друга…

Она сказала то, что он думал. Сергей поднял глаза и встретился с ее взглядом. «Так и тонут в омуте», — насмешливо подсказал разум. «Так выходят из темноты», — закричала душа.

«Еще минута — и ты не сможешь сдерживаться, — напомнил разум. — Вспомни: Та-ня…»

Он вздрогнул.

Теперь и душа предпочитала молчать. Чувство страха перед неминуемым заставило его подняться. Быстро и резко, так что чуть не упал стул от его движения.

— Наверное, мне надо уйти, — сказал он, пряча глаза. Если он будет смотреть на нее, он не сможет. Он останется…

Она ничего не сказала. Только слегка усмехнулась. Так же, как и он, старательно пряча взгляд, вздохнула.

— Уже поздно, — проговорил он, извиняясь за невозможность их счастья.

— Наверное, — пожала она плечами.

Теперь возникшее молчание было тягостным и тяжелым, словно разлитый свинец.

Он пошел к дверям.

«Останься!» — попросила душа, но тихо, робко, из последних сил.

Он постарался не услышать гаснущий ее голос. Боль была непереносимой. Стоило двери его квартиры захлопнуться, унося в темноту и пустоту его шаги, он прижался к стене горячим лбом.

Здесь царили воспоминания. Здесь царила смерть. Здесь царила Таня…

«Останься!»

Ритин внутренний крик не был услышан.

«Я напугала его своей идиотской откровенностью, — ругала она себя. — Да, именно так… Дура. Глупая, самонадеянная идиотка. Кому поправится такая лобовая атака!»

Она встала, когда дверь захлопнулась за ним, унося надежду.

Подошла к окну. Ночь сейчас была ее подругой. Единственной, кому Рита могла пожаловаться.

— Вот, ночь, он ушел, — прошептала она, чувствуя противный комок в горле. — Конечно, я зря заговорила с ним о нас двоих. Может быть, этого нет и в помине… Мы по одному. Он — сам по себе. Я просто пытаюсь опередить время. Или — у нас вообще нет общего времени.

Она так поверила в то, что ночь ее слушает, что робко улыбнулась.

— Глупо все, ужасно глупо, — продолжала она.