|
Едва успев исторгнуть семя, он с удовольствием посылал к черту предмет своего наслаждения; все это знали, и не было ничего, чего бы так сильно боялись юные девочки, супруги и молодые люди, как того, что он вдруг лишится семени. Отдохнув после обеда, все перешли в гостиную, и после того, как каждый занял свое место, Дюкло вернулась к теме своего повествования: "Иногда я уезжала по делам в город. Они были обыкновенно более доходными, и Фурнье старалась выгадать на них. Однажды она послала меня к старику, Мальтийскому кавалеру, который открыл передо мной нечто, напоминавшее шкаф, весь наполненный ящичками, в каждом из которых стоял фарфоровый горшочек с пометом. Старый развратник прожинал с одной из своих сестер, настоятельницей одного из самых знатных парижских монастырей. Эта добрая женщина, по его просьбе, каждое утро посылала ему коробочек с калом самых прелестных своих воспитанниц. У него все это было расставлено по порядку, и, когда я пришла, он приказал мне взять номер, который сам назвал и который был самым старым. Я подаю ему. "Ах, -- говорит он, -- это принадлежит девушке шестнадцати лет, прекрасной как ясный день. Почеши мне, пока я его съем". Вся процедура сводилась к тому, что я ему потрясла и предъявила задницу, пока он жрал, потом оставила на том же блюдечке свой помет вместо того, что он проглотил. Он следил за тем, как я это сделала, подтер мне зад языком и спустил семя, облизывая мой анус. Затем ящики были задвинуты, мне было заплачено, а наш горой, которого я посетила совсем ранним утром, заснул как ни в чем не бывало. Другой человек, на мой взгляд еще более замечательный, был старым монахом. Он спрашивал себе восемь-десять пометов девочек или мальчиков -- все равно. Затем он их перемешивает, месит, надкусывает в середине, извергает семя, поглощая по меньшей мере половину в то время, как я его сосу. Третий вызвал у меня самое сильное отвращение, которое я испытала за всю мою жизнь. Он приказывает мне раскрыть пошире рот. Я, голая, лежу на полу на матраце, а он -- верхом на мне; он извергает свой кал мне в глотку и затем, мерзавец, наклоняется, чтобы съесть его из моего рта, орошая мне сосцы своим семенем". "Ах, ах! Вот так шутник, -- говорит Кюрваль, -- а мне как раз чертовски захотелось посрать, нужно попробовать. Кого бы мне взять, ваша светлость?" -- "Кого? -- переспросил Бланжи. -- Честное слово, я вам советую выбрать мою дочь Жюли, вот она стоит. Вам нравится ее ротик, ну так угощайтесь". -- "Благодарю вас за совет, -- говорит с горечью Жюли, -- что я вам сделала, если вы так говорите обо мне?" -- "Эге, ну раз это ей в тягость, -- говорит Герцог, -- тогда возьмите мадемуазель Софи: нежна, хороша собой, и всего четырнадцать лет". -- "Ладно, идет, согласен на Софи", -- говорит Кюрваль, и его неугомонный член начинает волноваться. Фаншон подводит жертву; бедняжку вот-вот вырвем от омерзения. Кюрваль смеется над ней, он приближает свою большую, безобразно грязную задницу к этому прелестному личику и кажется нам похожим на жабу, которая сейчас заставит завянуть розу. Софи не теряет ни одного кусочка, и подлец возвращается, чтобы забрать обратно то, что он низвергнул; он проглатывает все это в четыре приема, пока его встряхивают прямо на животе бедной маленькой неудачницы, которую после окончания операции вывернуло наизнанку, прямо в лицо Дюрсе. Тот с важным видом ловит все это ртом, не забывая блудить руками и покрываясь тем, что вылетало у нее изо рта. "А теперь, Дюкло, продолжай, -- говорит Кюрваль, -- и возрадуйся плодам твоих рассказов; ты видишь, как они подействовали". Тогда Дюкло снова взяла слово и, обрадованная до глубины души тем, что так хорошо преуспела своих повествованиях, сказала следующее: "Мужчина, которого я увидела после того, чей пример нас только что соблазнил -- непременно хотел, чтобы женщина, которая ему будет представлена, страдала несварением желудка. |
