|
Четырнадцатый день. В этот день выяснилось, что погода решила еще больше содействовать осуществлению планов наших развратников и скрыть их лучше, чем собственная предусмотрительность, от глаз всего света. Выпало невиданное количество снега, который, наполнив всю окрестную долину, казалось, закрыл доступ к убежищу наших четверых злодеев даже для зверей, поскольку из людей не существовало более ни одного, кто бы отважился добраться до них. Невозможно представить, насколько сладострастию благоприятствует такого рода безопасность и на что осмеливаешься, когда можешь сказать себе: "Я здесь один, я один на краю света, избавленный от всех глаз, и ни одно существо не может прийти ко мне; нет больше узды, нет преград". С этого времени желания устремляются с неудержимостью, не знающей границ. Безнаказанность, которая их поддерживает, приятно усиливает это опьянение. С тобой остаются только Бог и совесть. Как прочна может быть первая узда в глазах безбожников сердцем и умом? И какую власть может иметь совесть над тем, кто так хорошо научился побеждать ее угрызения, так что они превратились для него почти в наслаждения? Несчастное стадо, отданное на растерзание таким злодеям, как бы ты содрогнулось, если бы опыт, которого у тебя нет, сделал бы доступными такие рассуждения! В этот день отмечалось окончание второй недели, и все занялись празднованием этого события. На этот раз должны были венчать Нарцисса и Эбе; жестокость заключалась в том, что супруги должны были быть оба наказаны в один вечер. Таким образом, из недр брачных наслаждений им предстояло перейти к горьким урокам; какая жалость! Малыш Нарцисс, который был смышлен, указал на противоречие. Но это не помешало перейти к обычным процедурам. Епископ отслужил, молодых соединили и разрешили им, стоя друг перед другом и на виду у всех, сделать все, что бы они захотели. Но кто бы этому поверил? Приказ и без того был слишком невразумителен, и мальчуган, который уже хорошо знал, что надо делать, восхищенный видом своей невесты и не видя возможности овладеть ею, хотел было лишить ее девства руками, если бы ему дали волю. Этому вовремя воспрепятствовали, и Герцог, завладев ею, тотчас же обработал ее в бедра, пока епископ поступал таким же образом с женихом. Сели обедать. Новобрачные были допущены к трапезе, и так как обоих чудовищно накормили, то, выйдя из-за стола, они удовлетворили -- один Дюрсе, другая -- Кюрваля, которые счастливо проглотили их маленькие детские извержения. Кофе подавали Огюстин, Фанни, Селадон и Зефир. Герцог приказал Огюстин, чтобы она потрясла Зефиру, а ему -- наделать ей в рот, пока он будет извергать семя. Операция удалась на удивление, да так хорошо, что Епископ решил проделать то же самое с Селадоном: Фанни ему трясла; мальчик получил приказ наделать месье в рот в тот момент, когда он почувствует, что его член потек. Но с этой стороны не все удалось так же замечательно, как с другой: ребенок никак не мог испражняться в то же время, что и извергать семя, и, поскольку все это было не более, чем пробное испытание, и устав ничего об этом не говорил, на него не было наложено никакого наказания. Дюрсе заставил посрать Огюстину, а Епископ, у которого стоял как штык, дал пососать себе Фанни в то время, как она отгружала ему в рот; он исторгнул, приступ был неудержим; он слегка помучил Фанни, хотя не мог, к сожалению. ее наказать, как бы сильно, как это было видно, тот ни хотел. Не существовало более вздорного человека, чем Епископ. Едва успев исторгнуть семя, он с удовольствием посылал к черту предмет своего наслаждения; все это знали, и не было ничего, чего бы так сильно боялись юные девочки, супруги и молодые люди, как того, что он вдруг лишится семени. |
