|
Наш герой замолчал. Не прошло и полгода, как распутство всех троих открылось, и они выехали за границу. Не имея более причин для опасений, я возвратилась в Париж. Должна ли я признаться вам, господа, в своей непутевости? Я вернулась туда такой же бедной, как и уезжала когда-то, и была вынуждена снова обратиться к Фурнье. Мне было всего двадцать три года, приключений мне досталось в избытке. Я намерена пропустить то, что не относятся к нашей теме и обратиться, с вашего любезного согласия, исключительно к тем, и которых вы, господа, я знаю, находите для себя интерес. Через неделю после моего возвращения, в комнату, отведенную для наслаждений, принесли бочку, полную дерьма. Появляется мой любовник: это правоверный клирик, до такой меры искушенный в подобных удовольствиях, что он не способен был возбудиться, не прибегая к крайности, которую опишу. Он входит -- я стою раздетая. Сначала он разглядывает мои ягодицы, затем, весьма грубо на них надавив, велит мне раздеть его и помочь войти и бочку. Я раздеваю его, поддерживаю за руки; старый боров помещается в свою стихию, через минуту в приготовленное отверстие он высовывает свой член, уже почти натянутый, и приказывает мне потрясти его несмотря на омерзительные нечистоты, которыми был покрыт. Я исполняю поручение, он погружает голову в бочку, барахтается, глотает, рычит, извергает и выскакивает в ванну, где я его оставляю под присмотром двух служанок, которые отмывают его с четверть часа... Вскоре появляется другой гость. К тому времени я уже целую неделю испражнялась и мочилась в заботливо оберегаемую чашу; этот срок был необходим, чтобы помет был доведен до такого состояния, какое было нужно нашему развратнику. Это был мужчина лет тридцати пяти; у него, я догадывалась, водились деньги. Еще не успев войти, он спрашивает меня, где стоит горшок; я ему его подаю, он вдыхает запах: "Совершенно ли вы уверены, что прошла неделя с тех пор, как это сделано?" -- "Я могу поручиться, -- говорю я ему, -- вы же видите, что он уже покрылся плесенью?" -- "Вот это как раз то, что мне надо; он все равно никогда не сможет заплесневеть больше, чем я люблю. Прошу вас, покажите мне скорее прекрасную попку, которая это выкакала". Я ее предъявляю. "Отлично, -- говорит он, -- а теперь поместите-ка ее напротив, так чтобы я мог ею любоваться, пока я буду есть ее изделие". Мы усаживаемся. Он пробует, приходит в восторг, снова берется за дело и поглощает изысканное блюдо за одну минуту, отвлекаясь только для того, чтобы взглянуть на мои ягодицы и не предпринимая больше никаких действий: даже не вынул члена из штанов... Спустя месяц явившийся к нам развратник не захотел иметь дела ни с кем, кроме самой Фурнье. И что же за предмет он себе выбрал, великий Боже! Ей было тогда полных шестьдесят восемь лет; вся ее кожа была изъедена воспалением, и восемь гнилых зубов, украшавших ее рот, придавали ей такое зловоние, что было невозможно разговаривать с ней вблизи. Однако именно ее недостатки восхитили любовника, с которым ей предстояло иметь дело. Сгорая желанием увидеть подобную сценку, я бегу к моей щелке: Адонис оказался немолодым врачом, но все же моложе ее. Будучи допущен до нес, он четверть часа целует ее в губы, затем, открыв ей старый, сморщенный зад, похожий на старое коровье вымя, с жадностью лобызает и сосет его. Приносят шприц и три бутылочки ликера; ученик Эскулапа при помощи шприца впрыскивает неопасный напиток в кишечник своей Ириды; она, не пошевелившись, выдерживает; тем временем доктор не перестает целовать и лизать ее во все части тела. "Ах, мой дружок, -- говорит, наконец, старуха, -- я больше не могу! Я больше не могу! Приготовься, мой друг, я должна разгрузиться. |
