Покосившись в сторону водителя электроповозки, сидевшего на железном насесте, я осторожно, чтобы не задеть головой нижнюю часть солнечных панелей, поднялся и, разминая ноги, подошёл к побратиму.

— Дорога долгая впереди, — тихо сказал я, — силы ещё потребуются.

Он посмотрел на меня и ответил:

— Не беспокойся, брат. У меня ещё много.

— Почему не отдыхал?

— Сторожил.

— У каравана есть охранники, так?

— Так-то так, но… — он тоже покосился в сторону водителя и, видимо, решил, что тот нас не слышит, — тревожно мне. Чую что-то… — произнёс он тихо.

— Можно было вахты распределить. Вместе бы стояли.

— Не хотел вас тревожить.

— Раз уж мы вместе — давай и думать вместе. Хорошо?

— Прости, брат. Мне подумать надо было. Разобраться в себе. Всё равно бы не уснул, — смутился Дамир.

Я улыбнулся в ответ.

Через пару часов, когда проснулись «нефритовые» коллеги, на горизонте показалась полоска зелени.

Водитель обернулся к нам и радостно объявил:

— Оазис Аль-халиб, будь он трижды благословенен! Идём с опережением графика! Привал на завтрак!

Кольцо зелени, состоявшее из довольно высоких пальм, каких-то кустов и яркой, сочной травы, росло вокруг родника, бьющего из основания красной скалы, возвышающейся над пустыней на несколько десятков метров.

— Какое интересное место… — сказал я, спрыгнув с тележки.

— Вершина большой горы, — ответил Дамир, становясь рядом, — Великая Сушь почти поглотила её, но в народной памяти сохранились предания о её былом величии. Говорят, у её основания есть большой ледник. Песок давит на него, талая вода медленно просачивается в скалу и поднимается по трещинкам по капле, как по сосудам. Пока не оказывается под этим камнем, — он указал на небольшой валун в центре озерца, образованного родником.

Что-то на красной поверхности скалы привлекло моё внимание. Я пригляделся. Потом подошёл ближе. И похолодел.

Там, со стороны пустыни, висели останки людей, высушенные на солнце до состояния мумий. Они были закованы в блестящие металлические кандалы, которые не тронула ржавчина.

— Пойдём отсюда, брат-каа… — сказал Дамир, — нечего их беспокоить.

— Кто это? — прочему-то шёпотом спросил я, позволяя себя увести.

— Отступники, — ответил Дамир, — я говорил о них. Те, кто использовали жертвы, чтобы торговать с дэвами.

— Жертвы?

— Других людей. Часто — без их ведома. Договаривались об обмене. Живой товар за самую ценную добычу. Я говорил, — повторил мой спутник.

— Что же такого может стоить человеческой жизни?.. — вздохнул я, считая, что вопрос прозвучит достаточно риторично. Но Дамир предпочёл ответить.

— Сульвикар стоит многих жизней, — ответил он, — но его нельзя купить за жертву. А другое оружие — можно. Много другого оружия, — он вздохнул, — кое-что разбирали и исследовали. Копировали. Поэтому войны сильно менялись. Оружие всегда совершенствовалось быстрее, чем любые другие технологии. Думаю, поэтому практику жертв стали пресекать очень жёстко. Посмотри: у нас электроповозки только два сезона как появились. А у войска уже несколько лет есть пушки, которые стреляют огнём, выжигающим всё на десятки варсангов, оставляя бесплодную, отравленную землю… кроме того, такая практика убивала благородный промысел подлинных добытчиков. Мы никогда не знаем, что принесём в мир. Это наша игра с судьбой, наша интуиция и внутренние чувства. Быть добытчиком — искусство. Мы ведь, кроме всего прочего, отлично владеем счётом.