|
С четырьмя корзинами постельного белья, штор, скатертей, прочего мы вдвоем управились меньше, чем за час.
— Одеяло тебе, значит… — сказала в финале нашего трудового подвига Софья и вышла в соседнюю комнату. Скрипнули дверцы шкафа. Потом горничная вернулась обратно, неся в руках серое шерстяное одеяло. Не новое, но весьма теплое даже на вид.
— Сейчас, погодь, — деловито сказала она и подвинула тетрадь к себе. Уверенно листнула страницы, открыла нужную и сделала приписку в нужной строчке «трачено молью до непригодности».
И только после этого отдала мне одеяло.
— Все, ступай! — она подтолкнула меня к выходу. — И чтобы ни слова никому, понял?
— Понял, — кивнул я, прижав к груди грубовато-колючий сверток. — А матрас…
— Вот ведь наглец какой! — она всплеснула руками. — Палец в рот положи, норовят целую руку отхватить!
— Спасибо, Софья Ильинична! — сказал я. — Вы мне, можно сказать, жизнь спасли!
— Ступай уже! — она махнула рукой. — Недосуг мне тут с тобой лясы точить!
Но на бледных щеках проступил румянец. А я тихонько отправился в обратный путь, удовлетворенный результатом своих действий. Потому что обрел я не только одеяло, но еще и первого настоящего союзника.
Власть в любом доме — она не только в кабинете хозяина. Она еще и в массе незаметных мелочей, которые прячутся в записях. Журналах, книгах, отчетах. Кто ведет книгу, тот и решает, сделать вещь существующей или исчезнувшей. Софья только что списала одеяло из мира хозяйского имущества в мир моего выживания. И сделала она это не по доброте, это был честный обмен.
Мелочь?
Нет.
Можно считать это первым ресурсом, который я добыл работой.
Теперь уже пора было поторапливаться. Хозяйская половина дома оживала. Из-за стены слышались голоса детей, высокий капризный голос хозяйки и звон посуды.
Не задерживаясь, я прошмыгнул через внутренний двор обратно в свои «покои». Замка на моей двери никакого не было, так что новое приобретение следовало замаскировать, чтобы в глаза не бросалось. Я снял весь постельный инвентарь со своего сундука-кровати, сложил первым слоем новое одеяло, накрыл его сверху тощеньким матрасом, а поверх застелил все своим прежним одеялом, состоящим целиком из прорех.
И едва я успел все это сделать, как в дверь требовательно постучали.
— Эй, Аркашка! Горазд же ты дрыхнуть! Там тебя уже Александр Сергеевич требует, смотри, как бы весь на яд не изошел! — раздался за дверью голос Павла Ефимовича.
И дверь тут же раскрыл. Он увидел меня подле заправленной кровати, и разочарованно оттопырил губу. Видать, планировал застать меня скукоженного под одеялом.
Но последнее слово решил за собой оставить.
— И уговор наш помни, — угрожающе прошепал он. — Сапоги, знаешь ли, сами собой не приходят…
По моему разумению, аптекаря следовало навестить прежде священника, но спорить с начальством я не стал. Александр Сергеевич был, вопреки словам Павла, ядом вовсе не брызгал, был благодушен и спокоен.
— Батюшку нашего нажимом не берут, — сказал он, когда мы вышли на улицу. — Тут нужно добром и тактом.
— Понял, — просто кивнул я.
Город теперь ощущался иначе, чем в первый мой выход. Словно бы, ничего и не изменилось — те же колеса, вязнущие в грязных лужах, те же окрики извозчиком, те же заборы и лавки, те же запахи конского навоза, мокрой земли и дыма из печных труб. Но азарт новизны пропал. Вчера я шел по улице как чужак, озираясь и с любопытством впитывая новые впечатления. |