У церковной ограды земля размякла так, что сапог входил в жижу почти по щиколотку. У ворот стояла телега с мешками, в глубине двора копошился работник в потёртой поддёвке. Церквушка скромная, без куполов. Внутренний двор никакой роскошью и не пахнет, скорее наоборот. Здесь все устроено так, словно местный батюшка всеми силами старается подчеркнуть свою скромность и где-то даже бедность.

Когда он сам вышел нас встречать, я понял, что первое впечатление верное. Отец Василий был невысок и худощав. И лицо его являло собой смесь смиренности и усталой покорности. Он выслушал причину нашего визит, вздохнул, покачал головой и все с той же покорной смиренностью пригласил нас следовать за собой. Разговор наш явно с самого начала был ему неприятен, но он пока что это довольно умело скрывал.

В маленькой комнате было тепло от печи и тесно от вещей. На столе лежала раскрытая книга, у окна сушились детские чулки, в углу стоял мешок с мукой, а на лавке — корзина со свечными огарками. Такая же история, как и у доктора — не было разделения на частную и рабочую жизнь.

— Отец Василий, вы простите, что мы вас вот так беспокоим и отрываем от праведных дел, — начал Александр, вежливо присев на стул. — Иван Трофимович преставился…

— Царствие ему небесное, — тихо пробормотал священник.

— Его вдова оказалась в бедственном положении, — Александр разгладил скатерть. — У нее двое детишек малых, она ищет правды, а вы, батюшка, навещали Ивана Трофимовича в его последний день.

— Навещал, навещал, — вздохнув, покивал священник.

— Отец Василий, а не могли бы вы вспомнить, в каком он был тогда состоянии? — вежливо и как бы извиняясь за бестактность, спросил Александр Сергеич.

— Страдал он тогда сильно, — уклончиво ответил отец Василий.

— Не упомните, что как именно он себя чувствовал? — мягко уточнил Александр. — Быть может, жар у него был?

— Да-да, жар был, — снова покивал отец Василий.

— Может упомните, был ли он в ясном сознании? — задал следующий свой вопрос Александр Сергеич.

— Дык давно уж дело-то было, разве все упомнишь? — виновато развел руками отец Василий.

— Вы постарайтесь, батюшка, — Александр снова разгладил ладонями скатерть. — Ведь вдова Ведерникова может с детишками малыми на улице оказаться…

— Мне в купеческие тяжбы лезть не след, — тихо ответил отец Василий.

— Речь не о тяжбе, батюшка, — со всем возможным тактом и без нажима продолжил допытывать Александр Сергеевич. — Речь о правдивых словах о состоянии человека. Был ли он в тот день таков, чтобы разуметь значение подписи?

Отец Василий опустил взгляд.

— Правда, сударь, вещь хорошая. Только у каждого своя обязанность. Моя не подливать масла туда, где и так пылает, — тихо, очень тихо проговорил он.

Я понимал, что разговор никуда не ведет. В ответах отца Василия был не столько страх, сколько привычка жить так, чтобы сильные потом не вспоминали свое имя вслух. Александр снова вернулся к живописанию бедственного положения вдовы, но в этот момент в сенях раздались уверенные шаги, и дверь бесцеремонно распахнулась. На пороге стоял плечистый мужик в хорошем армяке, явно не из церковных.