— По здорову, батюшка! — сказал он, чуть коснувшись шапки. Наше присутствие он проигнорировал вовсе. — От Кузнецова.

Отец Василий тотчас торопливо вскочил. В комнате сразу стало теснее.

— Что там? — взгляд отца Василия на секунду метнулся к Александру.

— Ящик привезли, — пришлый мужик махнул рукой в сторону дворе. — Чай, сахар, свечи. И ещё на словах просили передать: у хозяина человек совсем плох. Если успеете, надо бы поспеть, пока он ещё в памяти, исповедать да причастить. А если не выйдет, пономаря после оставим Псалтирь читать.

Последняя фраза прозвучала буднично, но я за нее зацепился. У всех действий есть протокол, в том числе у церковных. Если в памяти — один расклад. Если в беспамятстве — другой.

— Скажи, не могу сейчас, — быстро ответил отец Василий и снова тревожно посмотрел на Александра. — Как освобожусь, поеду.

— Ты освобожайся быстрее, батюшка, — добавил мужик. — Дела уже совсем плохи, говорят, совсем на краю.

Говорил он вежливо и почтительно, вот только почтительность эта была скорее ширмой, прикрывающей уверенность, что священник поедет, куда ему указывают. А имя Кузнецова входило сюда очень уж хозяйским порядком.

— В сенях поставьте пока что, — тихо произнес отец Василий.

Мужик кивнул снисходительно, оглядел Александра, меня опять проигнорировал и скрылся.

Отец Василий сел обратно. По лицу у него прошло мгновенное неудобство человека, чью жизнь слишком явно поправляют чужой рукой.

Когда шаги в сенях стихли и хлопнула дверь, Александр открыл рот, чтобы снова заговорить, но я успел первым.

— Батюшка, а вот когда к такому тяжёлому больному зовут, как сейчас к Кузнецовым… — с любопытством начал я. — Что сперва делают?

Священник посмотрел на меня с недоумением.

— Сперва, сын мой, должно провести душеполезную беседу, помочь осознать свои грехи, примириться с богом и ближними, укрепиться в вере, — заговорил отец Василий, сочтя мой вопрос простой любознательностью. — Затем умирающему должно покаяться в грехах и испросить прощения. Затем следует совершить таинства евхаристии, причастив сына божьего телом господним. И соборование, когда надлежит семикратно помазать елеем… А после — прочесть положенные молитвы из «Канона на исход души».

— А ежели умирающий не в сознании? — спросил я.

— Ежели не в сознании и к покаянию не способен, то и причастие с соборованием проводить не след, — продолжил отец Василий. Голос его окреп, зазвучал уверенно. В этом вопросе он явно чувствовал свою экспертность. И вопрос звучал нескользко и безопасно. — Однако же если я точно знаю, что человек жил благочестивой церковной жизнью, то беру на себя смелость причастить, ежели он глотать способен.

— А молитвы отличаются? — спросил я.

— Ежели человек отходит без покаяния и причастия, то нам должно молиться о спасении его души, — тон священника стал почти назидательным. — Много молиться.

— В этом случае оставляют пономаря псалтырь читать, верно? — спросил я.

— Верно, сын мой, — кивнул отец Василий.

— Спасибо, батюшка, — сказал я и бросил на Александра почти торжествующий взгляд. Не то, чтобы я узнал истину, но первая доска через болото наконец-то переброшена. Вот только Александр Сергеич моего маневра не понял.