Мы вновь вернулись к тому, с чего начали: никаких зацепок, полное непонимание ситуации.

– Можно вновь попробовать достучаться до Хелены. Она предлагала засесть с блокнотом и записать все то, что я буду говорить во сне. Попробуем? Перечислим имеющиеся идеи?

Шелли бесстрастно согласился и опустился на землю, а я начала взывать к соседке. Хелена ночью ничего не услышала, поэтому утром я проснулась выспавшейся и счастливой – выходные настали!

Проспала я почти до обеда, даже вой оревуна не заставил меня выбраться из теплого плена, зато теперь пришлось готовиться к пикнику в попыхах. Ну, как готовится – умыться, нанести противосолнечную мазь, одеться, заплестись, покрутиться перед зеркалом, прихорошиться и все. После предательства Гернера и смерти пиявки я не особо заботилась о том, как выгляжу, а сегодня захотелось быть красивой. На это все ушло около часа.

Я надела свободные льняные брюки и рубашку из этого же комплекта, в волосы вплела голубую ленту и ею же завязала их, а на губы нанесла бальзам и слегка подрумянила щеки.

– Куда прихорашиваешься? – спросила Хелена, вернувшаяся после пробежки. – Бесформенно, но мило.

– Прогуляться.

– С кем? – от любопытства прикусила губу соседка.

– Одна, – бросила я ей через плечо и отошла от зеркала.

– Так и поверила!

Я поцеловала Разбойника в макушку, схватила мантию и вышла из комнаты. Выйдя на улицу, я посмотрела на общежитие – Хелена стояла возле окна и провожала меня внимательным взглядом. И пусть смотрит, мы все равно договорились с Дерри встретиться перед воротами Академии.

Полуденное солнце нещадно жгло, а на небе не предвиделось ни единого облачка. Льняная ткань мягко окутывала тело и спасала от прямых лучей, а зачем-то прихваченная с собой мантия болталась на сгибе локтя. Я, как и другие студенты, медленно шла по аллее, но вместо поворота в административный корпус, куда направлялись студенты на обед, повернула к воротам, где уже виднелся Дерри с огромной корзиной.

– Ты из столовой обед прихватил? – спросила я.

– До города сбегать успел. Жареные щучьи потроха и запеченные гребешки, – облизнулся Дерри, указывая на корзину.

– Лучше бы не говорил, – сглотнула я слюну.

– Колеса, бежим! – крикнул Дерри, заприметив запряженных оленей. – Часа за три доберемся.

Дерри первым добежал до колес, разместил в коляске корзину, затем вылез и помог забраться мне.

– Три? Это называется «недалеко от Академии»? – возмущенно пропыхтела я. – Еда остынет!

– На такой жаре? – уселся напротив меня Дерри. – Оно того стоит!

– Надеюсь, – надулась я.

Колеса тронулись. Дерри старательно отвлекал меня от мыслей о еде разговорами обо всем подряд – погоде, моих дополнительных занятиях, предстоящей практике.

– Муйна и Нейна Минея – сестры. Они еще родителей учили. Не знаю, сколько им лет, но за сотку давно перевалило, – задумался Дерри. – Если они сказали, что ты полетишь на практику, значит, полетишь.

– Полечу? – пискнула я. – Щавель кисленький! Ладно над Академией, но над океаном! Вдруг что-то произойдет, так еще и плавать не умею!

– Это я так, образно. Никто вас сразу на такие долгие расстояния лететь не отправит, – попытался успокоить меня Дерри. – Кстати, давно спросить хотел, что за ругательство такое странное «Щавель кисленький!»? Щавель же вкусный.