Изменить размер шрифта - +
Часа четыре пусть томится. Испортишь ужин — лично на рею вздерну.

Слухи по деревянному корыту разлетаются быстро. К полудню на камбуз потянулись первые зрители. Офицеры заглядывали в душную, затянутую сизым дымом конуру по одному и парами. Ну а как же. Граф окончательно свихнулся: жарит песок, да еще и со свечкой. Левенштерн сунул нос, молча вытер мокрую шею. Вытаращился на котелок. Ратманов вообще скривился так, будто я тут корабельных крыс живьем жарю.

Между тем дело шло. Песок грелся, воск плавился лужицей. Внутри плотно закрытой стеклянной банки лениво шевелилось в масле мясо. Зрелище для девятнадцатого века дикое. Алхимия, блин. Впрочем, никто ничего не спрашивал. Только смотрели на меня как на буйнопомешанного, крутили головами и сваливали обратно на свежий воздух, подальше от раскаленного камбуза. А я сидел на шатком табурете и просто тупо молился, чтобы швейцарские стеклянные банки не лопнули от перепада температур.

Иначе лопать нам всем гамбургскую солонину до самой Бразилии.

Вечерняя трапеза в кают-компании началась в гнетущей тишине. На стол подали моё варево. Офицеры с явным подозрением ковыряли вилками маслянистые куски.

Не без волнения я первым попробовал собственное художество. Ни разу еще мне не доводилось делать мясо су-вид на таком примитивном оборудование. Мало ли что могло пойти не так…

Хммм… А что, неплохо! Жёсткие волокна и жилы полностью растворились, превратившись в нежный гель. Говядина буквально таяла на языке.

— Чего сидите, господа! Попробуйте, это вкусно! — промычал я с набитым ртом.

Первым рискнул Левенштерн. Положил мясо в рот, начал жевать… Затем послышалось одобрительное мычание.

Тут все навалились на ужин. Тарелки опустели в рекордные сроки, а кают-компания взорвалась комплиментами в мой адрес.

— Граф, вы — гений! — пробасил Ратманов, салфеткой вытирая жир. — Такую говядину даже в самом Петербурге не каждый день испробуешь!

Короче, технология из будущего сгладила ущерб от алчного британского монополиста. А палубная корова получила амнистию и продолжила жевать сено в полном блаженстве.

Несколько дней мы плыли, подгоняемые хорошим пассатом. Миновали острова Зеленого Мыса. А затем ветер над Атлантикой внезапно сдох. Шлюп замер посреди экваториальной жары, как муха в янтаре. Черный корпус нагревался так, что над палубой появлялось марево, как в пустыне.

От нечего делать все занялись разными хобби. Ромберг пиликал на скрипке (благоразумно не оставляя ее на палубе). Резанов со своими клевретами дулись в карты (благоразумно не приглашая меня). А «живописец» Курляндцев малевал морские виды.

После нескольких дней за мольбертом он гордо выложил на стол кают-компании пухлую папку с набросками.

— Извольте взглянуть, господа! Виды берегов Тенерифе. Наброски с натуры!

Полотна пошли по рукам. Моряки хмуро разглядывали перемазанные краской листы. Повисла тяжёлая, неловкая пауза.

— Совершенно не похоже, — вынес суровый приговор прямолинейный Ратманов.

— Мазня какая-то, — фыркнул Головачёв, брезгливо отодвигая рисунок. — У тебя, братец, гора на больного верблюда смахивает. Перевёл ты, братец, казенную бумагу, и только.

Академик густо покраснел и судорожно сгрёб свои эскизы обратно в папку. Похоже, место живописца экспедиции ему досталось по блату. Примерно как и мне.

Ученые вовсю мерили глубины, топя в водах разные хитрые приборы. Вода по ночам мерцала мертвенным зеленоватым светом. Тилезиус с Лангсдорфом долго спорили о природе этого явления, но так ни до чего и не договорились. Из фосфоресцирующей жижи выныривали лоснящиеся спины дельфинов, терлись о борта, фыркали и уходили на глубину.

Пользуясь безветрием, Крузенштерн приказал поменять оснастку. Старые паруса ползли по швам. Ткань просвечивала на солнце, как марля.

Быстрый переход