Изменить размер шрифта - +
Обрывки паруса летали по палубе. Наступив сапогом на широкий кусок парусины, я поднял его, рассматривая ближе, и тут мне пришла в голову мысль.

— Ефимка. Архипыч. Подите-ка сюда, — негромко позвал я.

Марсовый спрыгнул с вант. Камердинер приковылял от трапа, утирая пот.

— А сшейте-ка их этой рвани кошель, — я бросил им парусину. — Горловину стяните тросом. На дно — тяжёлое грузило. Чтобы как ведро вышло.

— Никак невод ладим, вашсясьво Фёдор Иванович? — ухмыльнулся Ефимка, доставая свайку.

— Увидишь.

К вечеру моя команда, которую на корабле успели прозвать «старый да малый», закончили поделку. Ночью мы сбросили снасть за корму. К деревянной крестовине над кошелем я примотал зажжённый штормовой фонарь. Желтый луч ударил в чёрную воду. Прошло полчаса. Веревка в руках Ефимки резко натянулась.

— Тяни!

Мы втроём вывалили улов на доски. Запахло йодом и тиной. В луже чёрных чернил бились полупрозрачные кальмары. Их мантии пульсировали бледным светом.

Скрипнули петли люка. На палубу выскочили наши академики в одних подштанниках. Тилезиус и Лангсдорф рухнули на колени прямо в чернильную лужу.

— Mein Gott! Teuthida! — взвизгнул Тилезиус, вцепившись в самого жирного моллюска обеими руками.

— Nein! Das ist mein Exemplar! — Лангсдорф ударил коллегу по запястью и потянул кальмара за щупальца к себе.

Моллюск хлюпнул, щупальце оторвалось. Из обрубка брызнула густая чёрная жижа прямо в физиономию Тилезиуса. Немец взвыл и вцепился оппоненту в волосы. Они покатились по палубе, яростно сопя и размазывая чернила по доскам.

Стоявшие на вахте матросы давились смехом.

— А ну, брэк! — вклинившись между учеными, я ухватил обоих за шивороты и растащил в стороны. — Вот вам две тушки. Препарируйте. Остальное пойдет на камбуз. Зажарить с чесноком!

Надо сказать что кальмары не вызвали такого же восторга, как и мясо, но как экзотика, все равно были съедены без остатка.

На следующий слабый ветер не мог разогнатьзноя. По данным замеров, мы приближались к экватору, и это прям чувствовалось во всем. Солнце било в палубу как кузнечный молот, превращая её в раскалённую сковороду. Смола в пазах пузырилась и липла к сапогам. Дышать было нечем.

Офицеры кучковались на шканцах с мрачными рожами. Крузенштерн подошёл к нактоузу, одёрнул мундир и бросил коротко:

— Руль лево на борт. Курс вест.

Шлюп тяжело лёг на новый галс.

Из люка, как чёрт из табакерки, вылетел Резанов. Камергер задыхался, лицо пошло красными пятнами.

— Какого чёрта, Иван Фёдорович⁈ — заорал он на всю палубу. — Я требую держать курс прямо на Бразилию! Мы теряем время! Да еще и в этакой жаре!

Работа на палубе замерла. Над кораблём повисла тишина.

Крузенштерн медленно повернулся. Взгляд у него был такой, что даже у меня по спине пробежал холодок.

— На моём судне не кричат, Николай Петрович. Я здесь капитан. И я определяю, куда мы плывём.

Желваки на скулах Резанова задергались. Он открыл рот, чтобы продолжить истерику, но осёкся под тяжёлыми, враждебными взглядами флотских офицеров. Резко развернулся и, зло стуча каблуками, скрылся в каюте.

Я кивнул Левенштерну. Мы отошли к фальшборту.

— Что за бунт на корабле, Ермолай? — спросил я вполголоса. — Из-за чего у них грызня?

Лейтенант опёрся о планширь и с тоской посмотрел за борт.

— Остров Вознесения. Иван Фёдорович ищет его.

— А он потерялся?

— Его там искал француз. Лаперуз. И не нашёл. Понимаешь, Фёдор Иванович? Если русские найдут то, что не далось саомоу Лаперузу — это мировая слава. Мы — научная экспедиция, а не просто извозчики торгашей. Посланнику этого не понять.

Быстрый переход