|
<Никогда не бьют в колокол по тем, кого убивают, - всегда звонят по умершим, - подумал он, наблюдая, как плавно ложится стружка на пушистый ковер таких же бело-желтых, пахучих стружек. - Только в лесу каждый удар топора, словно колокол, предупреждает о грядущей смерти, когда дерево застонет, начнет раскачиваться, будто человек, раненный в сердце пулей на излете, а потом закричит, падет на землю и по-человечьи, словно волосы, разметает крону по траве и пням>. - Ну как, Мирко? - спросил Степан, брат Елены, его невесты, для которой он рубил новый дом. - Начнем крепить? Мирко вытер со лба пот и посмотрел на дом: осталось связать последний венец, и тогда завтра можно приглашать мастеров - стелить крышу. А когда будет крыша, он положит пол из толстого дубового бруса, сложенного прошлой осенью под толем на дворе, и Елена войдет в их дом, и это будет его первый дом, потому что раньше он жил в горах, у дядьки, и это был не дом, а длинный унылый сарай с узкими щелями вместо окон, а стены были сложены из камня, и поэтому там всегда было сыро и пахло болотом, а когда шел дождь, крыша протекала и на глиняном полу появлялись лужицы. - Мирко, - окликнул его Степан, - хоть Елена и моя сестра, а я все же не уразумею: зачем ты женишься? Ты ведь жизни не видел: то в горах рубил, то здесь стругаешь... А женщина, какая-никакая распрекрасная, - все равно словно жандарм: ни тебе выпить, ни к друзьям пойти; паши, как конь, и радуйся, что сенца подбрасывают. - Так-то оно так, - согласился Мирко, - только одному на свете страшно, Степан. Если б я в горах всю жизнь прожил - тогда другое дело, там, в горах, чего ж бояться-то? Там бояться нечего. Бояться надо людей в городах, где каждый норовит к себе оттянуть, оттого и страшен делается. - Ты не оттянешь - у тебя оттянут. - Не по-божески это. Нельзя так жить. Степан усмехнулся: - Ты зачем дом строишь, Мирко? Ты ходи по дорогам и проповедуй. - Каждый должен своей проповедью жить - тогда юродивого будут жалеть и кормить, а слушать не станут. Сейчас отчего люди слова ждут? Оттого, что погрязли в нечестности и корысти. А если чисто жить - зачем тогда церковь? Туда за отпущением грехов ходят, страх свой утешить туда идут. - Мирко, а у тебя до Елены бабы были? - Мне Елена не баба, Степан; она - человек мне. Ну, давай, бери бревнышко, пойдем вязать... - Божий ты человек, Мирко... Тебе в глаза плюнь - утрешься. - А ты чего меня цепляешь? Еленка просила испытать перед свадьбой - какой я, да? То-то она мне говорит: <Тихий ты слишком, таких пчелы жалят>. Разве пчела жалит? Она лечит. Она только дурня ожалит, который боится, а тот, кто смысл хочет найти вокруг себя, - тот понимает, что это работа у пчелы такая - жало свое отдать, и сердиться на нее за это нельзя. На снег ведь ты не сердишься? Или на ливень? - Не надо выключать свет, Милица. - Надо. - Я прошу тебя, сербочка. |
