– Значит, ты и о Розе такого же мнения?!

Быть может, только она одна и знала, как сильно любит Роза этого заносчивого англичанина. Уж сам-то Джарред явно не имел на сей счет никакого понятия. А если и знал – разве это мешало ему бесстыдно пользоваться беззаветной Розиной преданностью? В Лондоне у него остались жена и две дочери, и Джарред Линкольншир отнюдь не собирался покидать их ради какой-то там продажной женщины. И почему только Роза сама этого не понимает?

Линкольншир вперил в Тресси неподвижный взгляд светлых глаз.

– Да что ты, собственно, знаешь о нас с Розой? Как бы мы ни поступали, это наше с ней личное дело. Она работает, я плачу, а все это не твоя печаль. – Джарред на минуту смолк, водя носком сапога по седому от инея полу, потом прибавил, уже мягче: – С ума мы, что ли, сошли – ссориться из-за этаких пустяков? Скажи-ка лучше, что ты готовишь на ужин?

Тресси чуть было не крикнула ему, чтоб не смел называть пустяком Розу Ланг и ее чувства, но вовремя прикусила язык и торопливо принялась помешивать кипящее на небольшом огне варево.

– Жаркое из оленины, что же еще? – отозвалась она и украдкой, искоса глянула на Линкольншира. Неужели он скучает по белокурой красавице Розе только оттого, что некому ублажить его в постели? Или же его речи служат дымовой завесой? Тресси очень хотелось верить, что для Розы нашлось местечко не только в постели, но и в сердце Джарреда, но кому, как не ей, знать, что мужчины непостоянны в своих страстях.

– Что же, поищем в городе, нельзя ли чем пополнить наши припасы. Людям уже осточертело питаться одной олениной. Возьму с собой четверть оленьей туши – может, удастся обменять на копченую свинину.

С этими словами Линкольншир неторопливо выпрямился во весь свой гигантский рост, хлопнул ладонями по ляжкам и добавил:

– Утром, после завтрака, будь готова к отъезду. Остатки жаркого пойдут на обед – только добавь в него побольше воды.

Наутро Тресси управилась с работой быстрее обычного. Если вчера она всячески отнекивалась от поездки, то сегодня неожиданно обнаружила, что ждет этого события с радостным нетерпением. Должно быть, причина этому – перемена погоды. Кто бы не обрадовался случаю удрать из-под сумрачного навеса на волю, где так ярко светит солнышко?

Когда появился Линкольншир, Тресси набросила на голову черную шерстяную шаль и пошла за ним к коляске. Джарред галантно помог ей устроиться на сиденье, закутал в бизоньи шкуры, и они отправились в недолгое путешествие – вниз по склону горы, к городским соблазнам.

Хитроумный англичанин еще в начале зимы приказал двоим рабочим смастерить для коляски пару крепких лыж. Новшество оказалось удачным, и вскоре такими же санями обзавелись и некоторые горожане. Совсем скоро сойдет снег, и тогда лыжи снова сменятся нарядными красно-черными колесами.

Угревшись под шкурами, Тресси любовалась ослепительным сверканием снега и льда. Величественные пики гор, окаймленные по краям могучими соснами, представляли собой незабываемое зрелище, и она хотела насладиться им сполна. И как только мог господь, создавший такое чудо, умертвить крохотного младенца прежде, чем тот успел вдоволь налюбоваться красотой этого мира?

Весеннее солнце пылало над заснеженными горами, и свет его радужными искрами рассыпался в слепящей белизне, меняя цвет всякий раз, когда сани делали новый поворот. Далеко внизу лежал город, окруженный девственно-белыми сугробами – скоро они исчезнут, а на их месте распустятся весенние цветы. Тянулись дорожки, трудолюбиво очищенные от снега. Отважные горожане, отказавшиеся бежать от опасностей местной зимы, сумели наладить в этой глуши обычную повседневную жизнь.

Тресси почти жалела, что зиме скоро придет конец. Едва лишь тельце Калеба опустят в могилу, ей больше незачем будет оставаться в Вирджинии.