– А почему я? – беспомощно спросил он. – Я только вылез из всей этой бодяги, а тут такое… Почему я? Не хочу! Я только что из предыдущего путешествия, а тут – опять изволь пятки намыливать, чтоб бежать ловчей было!

    По мере того как он произносил свою пылкую речь, его интонация менялась от просительной к напористо-обиженной.

    Конечно же это не помогло. Афанасьев на своем личном опыте убедился, что доказывать дионам что-либо мало-мальски разумное бесполезно. Их можно было столкнуть только с очевидного абсурда, а ситуация, связанная с тем, кто именно из людей отправится в пасть Торквемады, судя по всему, была им совершенно безразлична. Женя покачал головой и взмолился про себя, чтобы бумажка, помеченная крестиком, досталась… ну, хотя бы Ксении. Впрочем, почему хотя бы?.. Именно Ксении, и никому более! Хотя она, с ее внешностью, легко может быть причислена к ведьмам и… О дальнейшем Женя предпочитал не думать. Он зажмурил глаза, потому что бумажку потянула именно Ксения, которая еще не принимала участия ни в одной из миссий.

    Чарующая улыбка скользнула по ее губам. Женя приоткрыл один глаз и облился холодом, и тут же его подкинуло и бросило в жар: она!!! Она?.. Она ли?

    – Не я, – тихо сказала девушка.

    Афанасьев едва удержался от того, чтобы врезать кулаком по стене, а еще лучше – по невозмутимой физиономии Альдаира, наблюдающего за процессом жеребьевки. Впрочем, бить по лицу того, кто способен перевернуть тяжелый грузовик – это по меньшей мере идиотизм. Женя не желал расписываться в собственном идиотизме, так что остался сидеть неподвижно.

    Астарот Вельзевулович весь извертелся, прежде чем вытянул свою бумажку. Он едва успел глянуть, что там, и показать Альдаиру чистый листик, как последний (лист бумаги, а не Альдаир) извернулся в ловких пальцах Добродеева и вспыхнул. Короткий язычок пламени лизнул бумагу, разросся и поглотил ее без остатка. Сгоревшая полоска упала на пол и рассыпалась пеплом.

    – Вот так! – сказал Добродеев, чрезвычайно довольный собой и своим везением. – Синьор Торквемада не доберется до моей многострадальной плоти. Не хотелось бы мне попасть в нежные лапы его молодцов в застенке.

    – Вы, товагищ, склонны к пгеувеличениям, – заявил Владимир Ильич и потянул…

    Женя застыл…

    – И я докажу вам, что вы заблуждаетесь, йассуждая о том, о чем не имеете ни малейшего понятия, товагищ Добгодеев, – бодро продолжал Владимир Ильич, и словом не коснувшись сути выпавшего ему жребия. – Конечно, стгашное мгакобесие Сгедневековья имело кгайне йеакционные и вагвагские фогмы…

    – Он! – сказал Альдаир, показывая на многословного товарища Ульянова-Ленина. – Он отправится в миссию.

    Ленин подал бумажку. Там стоял крестик. Дьявольски отчетливый, чертовски ясный… до умопомрачения реальный! Тут уж Афанасьев не выдержал. Он взвился из-за стола, за которым расселись все участники этой торжественной жеребьевки, и вскричал:

    – Е-мое! Да сказал бы мне кто еще несколько месяцев назад, что я буду должен отправиться в Средневековье, да еще в сопровождении не кого-нибудь этакого… анонимного… а Владимира Ильича Ленина… да я бы… да тот бы… – Афанасьев хватанул губами воздух и, обессиленный этим порывом, сел на свое место. По его вискам текли струйки пота.