Я усмехнулся, принимая этот жест заботы, и тут же удивился опыту этого человека. Видимо, девяностые здесь вместе с Андреем Ивановичем прошли интересно.

— Спасибо, Палыч. Ценю.

Я взял иглу и катушку. Как врач, я прекрасно знал, что шить рану обычной хлопковой ниткой — это варварство. Хлопок гигроскопичен, он работает как фитиль, затягивая внутрь раны любую грязь и бактерии с поверхности кожи. Это прямой путь к нагноению, лигатурным свищам и прочим прелестям воспалительного процесса. В идеале нужен шелк, капрон или полипропилен.

— Есть у кого-нибудь шелковая нить? Или леска рыболовная, тонкая? — спросил я с надеждой.

Григорий и горничная переглянулись.

— У барыни… у матери вашей покойной, было рукоделие, — неуверенно подала голос горничная. — Там мог быть шелк. Но это искать надо на чердаке…

— Леска… — пробормотал Григорий. Точно, леска была, — он подскочил со стула. — Сидите здесь, молодой господин, я сейчас.

Теперь мы переглядывались месте с горничной.

Через несколько минут Григорий Павлович вернулся с удочкой, у которой на ходу пытался отмотать леску.

— Вот, — сказал он, отрезав длинный кусок от лески. — Не думаю, что ваш папенька сильно расстроится. Он ее последний раз в руки брал лет двадцать назад. Все выкинуть грозился.

— Зато кого-то из дома выгнать решился за буквально пару минут, — съерничал я.

Григорий Павлович пожал плечами, мол, не он принимал такие решения.

— Налейте спирта в стакан, — скомандовал я.

Дворецкий выполнил просьбу. Я бросил иглу и моток лески в водку.

— Пусть полежат. Знаю, что это не стерилизация, но хоть какую-то гадость убьет. В идеале завтра придется купить антибиотиков и обколоть это место.

Дальше я взял ремень, протер его водкой и зажал в зубах. Сочетание вкуса старой кожи и спирта было весьма странным.

— Светить сюда, — приказал я горничной.

Первый прокол. Кожа на плече плотная, игла шла туго. Я зарычал сквозь ремень, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Руки не дрожали — сработала мышечная память хирурга. Стежок. Узел.

Григорий Палыч стоял рядом, подавая тампоны, смоченные водкой, и смотрел на процесс с мрачным уважением. Он видел кровь и боль, но не отворачивался.

Второй стежок. Третий.

Я чувствовал, как игла проходит сквозь живую ткань, стягивая края рваной раны. Боль была ослепляющей, но я загнал ее в дальний угол сознания, сосредоточившись на механике процесса.

— Господин… вы так умело это делаете, — уважительно отметил дворецкий.

— Работа такая, — процедил я, затягивая очередной узел. — Правда, обычно мои пациенты уже не жалуются на боль.

Четыре шва. Этого достаточно, чтобы свести края. Я обрезал лишнюю леску ножницами, еще раз обработал все водкой.

— Все, — хрипло сказал я.

Горничная, бледная как полотно, но уверенно наложила повязку.

— Спасибо, — кивнул я ей.

Когда девушка ушла, я откинулся на спинку стула. Григорий тут же поставил передо мной чашку горячего сладкого чая.

— Выпейте, господин. Вам нужно восстановить силы. Глюкоза сейчас будет полезна.

Я обхватил чашку обеими руками, чувствуя, как тепло керамики передается ладоням. Дрожь постепенно уходила.

— Григорий Палыч, — сказал я, глядя в темную жидкость. — Сядь.

Он опустился на соседний стул, не сводя с меня глаз.

— Что случилось, Виктор Андреевич? — спросил он тихо.