|
Что сталось с ней? - Тоже умерла лет девять назад. - Так я и думал. Потому что однажды ночью я увидел в своей камере призрак молящейся на коленях женщины. Я вскрикнул, и призрак исчез. Это была герцогиня - она приходила просить у меня прощения. - Значит, вы думаете, что перед смертью она вас простила? - Надеюсь, ради спасения ее души. - Но тогда вас должны были бы освободить. - Может быть, она и приказала это сделать, но я такой незаметный человек, что, наверное, во время войны обо мне забыли. - А вы, умирая, тоже ее простите? - Приподнимите меня, юноша, я хочу помолиться за них обоих. И, приподнявшись с помощью Жака Обри, умирающий стал молиться о своем благодетеле и своей преследовательнице, о том, кто до самой смерти вспоминал о нем с любовью, и о той, которая никогда не забывала о нем в своей ненависти, - о коннетабле и о регентше. Старик оказался прав-: глаза Жака мало-помалу привыкли к темноте, и теперь он уже различал во мраке лицо узника, прекрасное старческое лицо с белоснежной бородой и высоким лбом, очень похожее на видение, которое являлось художнику Доминикино, когда он работал над своей картиной “Причащение святого Иеронима”. Кончив молиться, старик глубоко вздохнул и упал: он потерял сознание. Жак решил, что страдалец умер, но все же схватил кувшин и, налив в пригоршню воды, смочил ему лицо. Старик пришел в себя: - Ты хорошо сделал, юноша, что вернул меня к жизни, и вот тебе награда. - Что это? - Кинжал. - Кинжал! Но каким образом он очутился у вас? - Слушай хорошенько: однажды, когда тюремщик принес мне хлеб и воду, он поставил свой фонарь на скамью, случайно придвинутую к самой стене. Тут я заметил, что один камень чуть выдается и на нем нацарапаны какие-то буквы. Но прочесть их не успел. Оставшись один, я принялся тщательно ощупывать в темноте надпись и в конце концов разобрал слово “мститель”. Что это могло означать? Я ухватился за камень, пытаясь его вытащить. Он слегка шатался, как старческий зуб. После долгих усилий я вынул его из стены и тотчас же сунул руку в образовавшееся углубление. Там-то я и нашел этот кинжал. Тогда мною овладела страстная жажда свободы. Я решил проделать ход в соседнюю камеру и вместе с неизвестным мне узником составить план побега. И пусть из моей затеи ничего не вышло бы, но рыть землю, прокладывать ход - все же занятие! Вот когда вы проведете в тюрьме столько лет, сколько провел я, вы поймете, юноша, какой страшный враг заключенного - время! Жак Обри содрогнулся. - Но вы все-таки привели свой план в исполнение? - спросил он. - Да, и это оказалось гораздо проще, чем я думал. Я здесь так давно, что никто уже не опасается моего побега. За мной следят не больше, чем вон за тем крыльцом в стене. Коннетабль и регентша умерли, а кто, кроме них, может обо мне вспомнить? Здесь никто не слышал даже имени Этьена Ремона. Никто не знает, что меня так зовут. При мысли об этом полном забвении, об этой загубленной жизни на лбу у Жака выступил холодный пот. - Ну и что же дальше? - спросил он. - Дальше? Я целый год рыл землю, - продолжал узник, - и мне удалось выкопать под стеной отверстие, через которое вполне может пролезть человек. - А куда вы девали вынутую землю? - Рассыпал ее по полу и плотно уминал ногами. |
