|
А через пять дней я уже сидел в тюрьме... Впрочем, должен признаться: она была отнюдь не такой суровой и зловещей, как эта. А в общем, не все ли равно: тюрьма есть тюрьма, - шепотом добавил умирающий. - В конце концов я привык к Шатле так же, как и к другим тюрьмам. - Гм... Это доказывает, что вы философ, - сказал Жак. - Первые три дня и три ночи прошли спокойно, а на четвертую ночь меня разбудил слабый шум; я открыл глаза и увидел, что дверь камеры отворилась и в нее вошла какая-то женщина под вуалью в сопровождении тюремного привратника. По знаку таинственной посетительницы привратник поставил светильник на стол и смиренно вышел; тогда незнакомка приблизилась к моей койке и подняла вуаль. Я громко вскрикнул... - Ну и кем же оказалась эта дама? - спросил Обри, придвигаясь поближе к рассказчику. - Эта дама была не кто иная, как Луиза Савойская, герцогиня Ангулемская, регентша Франции и мать короля. - Вот это да! - воскликнул Обри. - Но что могло ей понадобиться у такого бедняги, как вы? - Она пришла, чтобы расспросить меня о пакете, который увез гонец герцога. В нем, оказывается, были любовные письма, неосторожно присланные когда-то этой знатной дамой человеку, которого она теперь преследовала. - Стой, стой, стой! - сквозь зубы пробормотал Жак. - Эта история чертовски напоминает мне историю герцогини д'Этамп и Асканио. - Э! Да все эти истории о влюбленных и сумасбродных знатных дамах как две капли воды похожи одна на другую! - ответил старик, слух которого, казалось, был таким же острым, как зрение. - Но горе малым мира сего, если они в них замешаны! - Погодите, погодите, вещун вы этакий! - вскричал Жак Обри. - Что вы там городите? Ведь я тоже замешан в историю сумасбродной и влюбленной дамы! - Ну, если так, вам придется навеки распроститься с белым светом и даже с жизнью. - Да пошли вы к дьяволу с вашим карканьем! Мне-то какое дело до всего этого? Ведь влюблены-то не в меня, а в Асканио! - А разве в меня были влюблены? - возразил узник. - О моем существовании до поры до времени и не подозревали. Вся моя вина заключалась в том, что я оказался зажатым, как в тиски, между бесплодной любовью и неистовой жаждой мести, и тиски эти меня раздавили. - Клянусь честью, - вскричал Обри, - все это не очень утешительно, достойный друг! Но вернемся к даме; ваш рассказ очень занимает меня; все случившееся с вами очень похоже на мою собственную судьбу, меня даже мороз по коже подирает. - Ну вот, - продолжал старик, - как я уже сказал, ей нужны были письма. Чего только она мне за них не обещала: почет, милости, деньги! Чтобы получить обратно свои письма, она готова была выманить у королевского казнохранителя четыреста тысяч экю, даже если бы за эту услугу ему пришлось, как барону де Семблансе <Семблансе, барон (1457 - 1527) - казначей Франциска I; был обвинен в растрате доверенных ему сокровищ и повешен.>, отправиться на виселицу. Я ответил, что никаких писем у меня нет и что я вообще не понимаю, о чем идет речь. Тогда заманчивые предложения сразу сменились угрозами; но запугать меня оказалось так же трудно, как и соблазнить, потому что я говорил истинную правду: писем у меня не было. Ведь я же отдал их гонцу. Герцогиня ушла разъяренная, и целый год о ней не было ни слуху ни духу. Через год она снова пришла, и разыгралась точно такая же сцена. Но на этот раз я молил, упрашивал ее освободить меня, заклиная сделать это ради моей жены и детей. Все было напрасно. Она объявила, что если я не отдам писем, то буду сидеть в тюрьме до самой смерти. |
