— Пойдём краем леса, — сказал Максим. — Можно будет в случае чего и за куст сигануть.

— Добро, пойдём по обочине.

— Знать бы, где оне, сторожа, — бормотал Савва. — Может, рядом. Слушай, Максим, давай свернём в сторонку. Надо тебе грамотку выправить, а то стрельцы на стороже схватят тебя.

— Ну и что?

— Назад, может, не отправят, а в кабалу точно продадут за водку.

— Это как? — возмутился Максим. — Я — человек, а не коза. Как же меня продавать?

— Эх, темнота! По велению последнего Земского собора все беглые людишки подлежат возврату туда, откуда бежали. Страже будет недосуг волочь тебя к твоему боярскому сыну. А сейчас в Синбирской окраине лютый спрос на крестьянишек. Землю царь-батюшка дворянам жалует, а людей крепостных они сами ищут-свищут. Понял, дитятко?

Найдя поваленное ветром дерево, Савва прочно уселся на него, развязал свой мешок, вынул оттуда чернильницу, перо, свиток бумаги и дощечку для писания.

— Вот-ка, сочиним мы тебе, добрый молодец, охранную бумагу от всякого шиша и лиходея. Видишь, Максим, бумагу? Это аглицкой работы бумага, только на ней государевы дела пишутся. Золото, а не бумага! Она и есть порука, что грамотка настоящая, приказная.

— Экий ты, батька, говорун!

Савва развернул лист бумаги, поскрёб сухим пером в скомканных волосах на голове, макнул его в чернильницу и, заперев дыхание, начал строчить, писать.

Закончив работу, вынул тугой кожаный мешочек, посыпал буквы мелко толчёным песком, подержал на ветру, сдул и протянул грамотку Максиму.

— Храни пуще глаза! И меня, старого, не забывай.

— Не забуду, батька. Вот заведу кузню и сделаю тебе добрую чернильницу из железа.

Они долго шли по пустынной дороге, пока не проголодались. Савва насобирал сухих листьев, веточек и достал круглое и толстое стекло.

— Гляди, Максим! Сейчас этим волшебным стеклом мы костёр запалим.

— Дану!

— Я его солнцеглазом зову. Мне его один учёный немец отдал за книгу. Оно буквы увеличивает. А если поймать солнечный луч, то оно любое дерево зажжёт, а листья — плевое дело.

Максим пригляделся и увидел, что на растопке приплясывает крохотный солнечный зайчик. Через мгновение листья задымились, Савва дунул, и сучья охватило пламя.

— Вот это кресало! — восхитился Максим. — И железо может прожечь?

— Железа не прожжёт, нагреет, но не сильно. Для твоей кузни оно не надобно.

— А кому же оно потребно?

— Звездочётам, тем, кто звёзды смотрит. Они от нас далеко, дальше солнца. Но это не для твоего ума.

Максим обиделся.

— Что, я не уразумею?

— Видишь ли, Максим, то, что я могу тебе открыть, дело запрещённое святым православным собором. Но один польский монах спознал, что солнце стоит на месте, а земля вокруг него ходит, и от этого бывает день и бывает ночь.

— Как же земля ходит? Это солнце поднимается и опускается, а земля от века на одном месте.

— Забудь мои слова. Живи со своим понятием, нечего голову мутить.

Максим бросил в кипящую воду толокно, посолил варево, кинул сухарь Пятнашу. Пёс съел его, обнюхал траву и опять уставился на хозяина. Потом насторожился, выбежал на дорогу и гавкнул. В ответ раздался недальний собачий брех.

— Ах ты, Господи! — забеспокоился Савва. — Уйти не успеем. Что за люди? Если стража или стрельцы, то не лезь наперёд, пока не спросят. Да саблю отцепи, сунь в куст, а то за вора примут!

По дороге, вихляя высокими колесами, ехали две запряженные двуконь телеги.