|
.. И вдруг звонкий удар пощечины оглушил его. Он не успел опомниться, как его настиг уже второй удар. Еще, еще, еще... - Опомнись! - крикнул Карабанов и, отступая к стене, стал закрываться руками. Аглая остановилась. - Не смейте защищаться, - сказала она. - Как вам не стыдно? И еще мужчина... Тогда он покорно опустил руки, и Аглая продолжала наносить ему удары по лицу слева направо. Голова поручика моталась из стороны в сторону. Глаза были потухшие, жалкие. - Так вам и надо! - сказала она. - Подлец вы! Андрей спросил тихо и зловеще: - Знаете ли вы, мадам, что вы сейчас наделали?.. После такого мне останется лишь одно - застрелиться!.. - Ну и стреляйтесь... Черт с вами, сударь! - сказала Аглая и вышла. Выстрела за ее спиной не последовало. В эту ночь несколько армянских семейств, покинув свои жилища, свои виноградники и пашни, тронулись в скорбный путь изгнания. Они захватили с собой лишь самое дорогое, самое необходимое в дороге, и часовые у ворот Баязета видели, как проплывают в темноте певучие арбы, как несут матери детей своих, как оборачиваются назад старцы, чтобы в последний раз поглядеть на свое пустое жилище. Визитер-рундом в эту ночь был юнкер Евдокимов, и, обходя караулы, он задержал это шествие изгоев. - Куда вы идете, - спросил юнкер, - с детьми и курятниками, глядя на ночь? Армянский старейшина показал в сторону от дороги: - Мы ищем безопасного приюта, сын мой. Макинский шах - добрый человек, он приютит нас. - Но зачем? - Мы боимся оставаться в Баязете, - просто ответил старик. - Почему боитесь? - неудоумевал юноша. - Мы же ведь никуда еще не уходим. - Вы не уходите, но османы приходят. Они вырежут всех нас, как это делали уже не однажды. И мы не хотим, чтобы они позорили дочерей и жен наших у родных же очагов... Вы же, русские, - закончил старец, - очень счастливые люди: вы с турками только воюете, но вы никогда с ними не живете!.. - Выпустить армян из города, - приказал Евдокимов солдатам, и ему вдруг стало страшно. В черной ночи повозки изгнанников вскрикивали пугливо и жалобно, как вещие птицы. 9 Карабанов теперь чувствовал, как он постепенно запутывается. Зия-Зий, - ее неспроста схватили казаки, - и он отпустил ее, убоявшись Аглаиной ревности; уважил полковника Хвощинского, в лицо ему говорил об этом уважении, а потом прибегала трепетная Аглая, жена этого человека, и он хвастал перед ней своим любовным пылом; избил этого конопатого Егорыча - и, как ему казалось, избил за дело, - но сотня теперь отвернулась от него; Аглая оскорбила его пощечинами; даже денщик Тяпаев смотрит на него с сожалением. - Что же делать? Что же делать? - хватался он за голову и ничего не мог придумать; когда ушла от него Аглая, он действительно был близок к самоубийству: вставил в рот дуло револьвера, но... смерть от своей руки показалась ему страшнее турецкого ятагана. Было ему скверно, а потому, когда встретил однажды Латышева, то сказал ему так: - Ну, что, прапорщик, плохо вам? - Плохо, - согласился тот. - Вот и мне паскудно, - заключил Карабанов. |
