|
- Каждый из нас подлец, только по-разному... Андрей покупал у маркитантов водку и поил всю свою сотню. Казаки - ничего, пили, не отказывались, даже Егорыч пил, но уже не было в общении с ними чего-то такого неуловимо интимного, почти дружеского, что он ощущал раньше. И теперь Дениска Ожогин уже, наверное, не набьет от доброты душевной переметную суму сливами; хоть вырви волосы на голове, а никто не поделится ворованным мясом... - Довольно, пожили, - сказал Андрей однажды. - Только не так, чтобы забыли, а в бою; заберусь в свалку, уж пятерых-то как-нибудь положу, а потом - и меня... Приняв такое решение, Карабанов как-то быстро опустился. Перестал следить за собой. Ватнина он чем-то обидел, и есаул разругал его матерно. Теперь Андрей по вечерам молча сосал чихирь в одиночку. Потом в пьяном угаре вынимал шашку, подбрасывал к потолку "Тифлисские ведомости" и рубил на лету указы "Мы, божией милостию Александр Второй, всея Руси, Большия и Малыя..." Сивицкий, узнав о пьянстве Карабанова, каждый раз встречая его, где бы то ни было, твердил с настойчивостью дядьки одно и то же: - Перестаньте пить, Карабанов! Вы сгорите в этом пекле... Я помню одного хорунжего, который запил в пустыне. В башке у него плескалось что-то, как в бутылке, и он подох в страшных корчах... Бросьте пить, Карабанов! - Не беспокойтесь, доктор, - тупо выслушивая советы, огрызался Андрей, - со мною этого не случится. Первый же горшочек масла срубят ко всем чертям вместе с этой вот дурацкой маслобойней!.. Штоквиц однажды стал утешать его: - Вы напрасно, гвардионус, так переживаете. Лучше выпейте стакан лафиту. Грешным делом, я тоже не святой... Неужели я буду читать нотации этому быдлу? Треснул по роже - и пусть сами додумывают, за что попало. Некрасов сказал иначе: - Вы не глупый человек, Карабанов, мне многое нравится в вас. Но эти гвардейские штучки вы оставьте... Здесь люди не парадируют, а воюют. Иногда и провинятся, но завтра же могут погибнуть! А вы что-то рано собрались на Холм Чести... Трехжонный приходил иногда, мрачно оглядывал поручика и докладывал, что в сотне не все благополучно: два казака подрались при дележке овса, один казак потерял винтовку, кузница задерживает с подковкой лошадей и прочее. Карабанов строил свою сотню, выезжал перед нею на своем Лорде, грозился плетью и пьяно кричал: - Распустились, мать в вашу!.. Вот погодите: я пить брошу - так возьмусь за вас, сволочи!.. Как-то забрел на огонек Клюгенау, и поручик сразу насторожился. Когда он встречался с бароном, то невольно бывал наструнен; когда же расставался, - ему казалось, что он закончил какую-то непостижимую работу. - Здравствуйте, прапорщик. Что вы так смотрите на меня, словно барышня на сороконожку? Жалобно моргая из-под очков, Клюгенау взгрустнул: - Боже мой, как вы изменились. Я не узнаю вас. Вы всегда были такой чистоплотный, а сейчас... - Eh, mon cher, - цинично рассмеялся в ответ Карабанов, - c'est parce que le militaire comporte la cochonnerie... <Эх, мой милый, это потому, что в военном звании допускается свинство. (франц.)>. Садитесь, барон! Клюгенау сел. - Я чувствую, - сказал он, - вам сейчас тяжело... Мне на нашем месте было бы еще хуже. Хотелось бы вам помочь, но не знаю как. Могу только напомнить ту утешительную фразу, что была вырезана на кольце у царя Соломона: "И это пройдет. |
