|
В полумраке шахских усыпальниц он увидел склоненные знамена, слабо мерцавшие штыки караула и согнутую женскую фигурку, припавшую к земле. - Она... все еще там? - осторожно спросил Клюгенау. - Да, - ответил Штоквиц, поднимаясь. - И не уходит со вчерашнего дня. Если бы в гарнизоне не было женщин, - все, кажется, было бы проще. - Хоронить надо, - заметил прапорщик. - Пора... - Надо, - согласился Штоквиц, отряхивая колени. - Но она не дает хоронить его. Пусть лежит. Мертвые никогда и никому не мешают... Лопаты в руках пленных с надсадным скрежетом ударились о твердый гранит. Дальше начиналась плотная подушка скалы, и комендант убедился, что рыть колодец - затея бесполезная. - Участкин, - приказал он ефрейтору, - собери все лопаты и загони этих дармоедов обратно. Солнце начинало палить. Клюгенау присел на камень, стянул с ноги сапог, стал осматривать рваную подошву. Вытирая обильный пот, бегущий с облысевшего черепа, к нему подсел комендант. Постучал себя по карманам, отыскивая папиросницу. - Барон, - спросил капитан, закуривая. - Скажите мне - это правда, что вы барон? Клюгенау ковырнул пальцем дырку на подошве. - Можете свериться в богемских матрикулах, - ответил он, перематывая рыжую от пота портянку. - В окрестностях Иозефштадта еще лежат развалины нашего родового замка Клюки дер Клюгенау. А моего пращура, пришедшего в Россию еще при Елизавете, как видно, тревожила неслыханная карьера недоучки Остермана, ставшего российским канцлером. Любой немец, как говорил министр финансов Канкрин, всегда похож на капусту: чтобы из него получился толк, его надо пересадить на новую почву. Может, вы уже и заметили, что я неплохо здесь привился, хотя и не процветаю. Клюгенау со стоном натянул сапог, спросил: - А почему это вас так заинтересовало? Штоквиц честно признался: - Извините, но я недолюбливаю вас, барон. - Я тоже не испытываю к вам нежности, - охотно откликнулся прапорщик. - Однако сейчас нам ни к чему выяснять силу страсти одного к другому. Мы потеряли вчера сразу двух людей, на которых держался весь гарнизон. Нам, конечно, уже не вернуть золотой головы Некрасова, но... - Я вас понял, барон, - ответил Штоквиц, кладя руку на измятый погон инженера. - Бог обидел нас начальством, и отныне все зависит от нашей взаимности. - Есть еще... Ватнин! - неожиданно сказал Клюгенау. - Вы думаете, что именно он? - Но, - намекнул прапорщик, - не вы же! - Да, не я. - И, прикусив губу, Штоквиц тяжело задумался. Клюгенау вдруг заливисто рассмеялся. - О чем вы? - удивился комендант. - Мы совсем забыли о нашем достопочтенном подполковнике Исмаил-хане, а ведь его звание... Если случится что-либо с Пацевичем... Я, конечно, не желаю ему плохого, но вы же сами понимаете, что тогда будет! - Ну, вот ему! - злобно сказал Штоквиц и сделал кукиш. - Уж тогда действительно пусть лучше сотник. На этом они и расстались. Что-то осталось недоговоренным, но Клюгенау отметил про себя затаенную тревогу Штоквица: капитан неспроста завел этот разговор. Его шкура, как следует продубленная в страховании карьеры, уже, видать, почуяла что-то неладное. "Во всяком случае, - спокойно рассудил Клюгенау, - Штоквиц не рискнет взять на себя командование гарнизоном и наверняка пожелает остаться лишь комендантом. |
