|
.. - отмахнулся вахмистр. Из дверей, пробиваемых пулями, летела острая щепа. Через рваные дыры завиднелось небо. Потом в двери застучали тяжелые камни. - В сторону отойди, братцы, - распорядился Евдокимов. - Стой побоку, чтобы не задело... Из-за двери донесся голос: - Открой, урус! Мы не плохой осман, мы хороший черкес будем... Мы свинина вчера кушал! В руке юнкера единожды (экономно) громыхнул револьвер. - Шкуры, - сказал он. - Шамилевские выкидыши!.. Дениска Ожогин добавил по дверям из своей винтовки, присел на корточки, обшаривая карманы мертвого турка. - Уйди от падали! - сказал ему вахмистр. - Дело воинское, - ответил Дениска, переправляя кисет с табаком себе за пазуху. - И стыда в этом у меня нету, если покурить хоцца... Сам же просить будешь! Дверь затрещала под ударами камней и горстями "жеребьев". Потом турки начали разбирать стену сакли, чтобы проникнуть внутрь. - Прихлопнут нас, - загрустил Трехжонный. - Чует сердце мое, что остатнюю ноченьку ночую... Ладно, Дениска, отсыпь мне самую малость. А я кремешком огонька тебе выбью... Рассвет уже близился. Спокойный и ясный, он пробивал тонкие лучи через пыльные щели. Турки то начинали отчаянно колотиться в двери, стреляя наугад внутрь дома, то отдыхали, о чем-то возбужденно споря и ругаясь. Но вот в передней комнате сухо зашумел камыш. - Ребята, бей! - крикнул Евдокимов. В ответ - шлепки падающих тел и глухие стоны. Сквозь щели замерцал огонь. - Жарить будут, - сказал Дениска. - Это, пожалуй, хужее! - Бей! - снова выкрикнул юнкер, и огонь потух... Так они досидели до рассвета, пока турки не отступили в глубь развалин города, принужденные к тому меткими выстрелами с фасов крепости. Таясь от пуль, охотники выбрались к реке, но внутрь цитадели было уже не проникнуть: пикеты строго следили за всеми тропинками. Тогда решили провести целый день возле воды, в глубине прибрежного оврага, и с болью в сердце наблюдали, как турки вывозили на мост арбы, груженные падалью, и сбрасывали трупы в реку. С наступлением темноты охотники вернулись в крепость, словно побывав на том свете, и юнкер Евдокимов сказал: - Назар Минаевич Ватнин, как всегда, прав: блокада цитадели не такая уж тесная, и вылазка для боя с противником вполне возможна!.. 8 Здесь еще лежали снега. А на снегу были следы: и дикий барс, и горный козел бродили там, где шли сейчас люди... Арзас Артемьевич запахнул бурку, кликнул адъютанта. - Душа моя, - сказал генерал, - прикажи в обоз ломать фуры. Пусть матери разводят костры и греют детей. На походе вели солдатам нести детей, чтобы женщины и старики имели отдых... Сделай так, душа моя! Тер-Гукасов был без шапки, и ветер шевелил его седины - первые седины, которые он нажил в этом страшном походе. Громадный багратионовский нос, унылый и лиловый от холода, делал лицо генерала немножко смешным и совсем не воинственным. - Вай, вай, вай, - протяжно выговорил Арзас Артемьевич. Да, карьера генерала была испорчена. Пусть даже отставка. Он свой долг исполнил перед отечеством и может спокойно доживать век в своем имении. Пусть. Да, пусть... Что ж, давить виноград и стричь кудлатых овец - это ему знакомо еще с детства. |
