|
Выдержит или разорвет? - вот задача. Напрасно фейерверкеры уговаривали не рисковать - майор решил сам поджечь запал и отогнал любопытных подальше. - К черту идите! - крикнул он, поджигая фитиль. - Я-то уже старый, а вы все к черту идите!.. Что-то шипнуло, рявкнуло грохотом, и - один дым, только дым и дым - ни майора, ни пушки, ни бруствера. Когда же отнесло дым в сторону, все увидели Потресова, который улыбался черным от копоти лицом. - Можно! - разрешил он. - Выдержит... Турки ударили из фальконетов - Потресов экономно ответил тремя боевыми ракетами, по семь фунтов каждая. Турки ввели в бой горные пушки, и небо сразу наполнилось воем. Одно из ядер, чалящее вонью, покатилось по земле, и Кирюха Постный придержал сю ногою. - Шароха! - крикну,! он. - Наша... Ду-ду-ду... раки! - Конечно, дураки, - подтвердил Потресов. Дело в том, что многие ядра-шарохи, посылаемые на турок из крепостных пушек, не разрывались, только выгорая изнутри, вот эти-то шары турецкие горе-артиллеристы принимали за настоящие гранаты и, зарядив ими свои орудия, посылали их обратно в крепость. Пустые шарохи издавали в полете противный оглушающий вой, к которому скоро все привыкли. - Веселей, ребята, гляди! - велел Потресов. - Ведро воды на всех ставлю... Поручик искал хотя бы тени, чтобы лечь, чтобы заснуть, чтобы забыть о ноде. И, открыв тяжелую дверь какой-то каморы, он встретил... самого себя: Карабанов глядел на Карабанова из мутного оскола зеркала, висевшего против дверей, и лицо его было совсем незнакомо поручику. Андрей шагнул вперед, рукавом смахнул с зеркала налет бурой пыли. Из пустоты на него глядело чужое лицо, страшное, обросшее жесткой щетиной, разбухшее, словно лицо утопленника; воспаленные глаза смотрели как-то тупо и одичало. "А-а, это опять вы, Карабанов!" Андрей поднес руку к сломанному козырьку фуражки и, едва шевеля языком, который не умещался во рту, сказал: - Имею честь представиться: флигель-адъютант его императорского величества Андрей Карабанов! Он вдруг расхохотался смехом, похожим на истеричный плач: неужели, думалось ему в этот момент, все это когда-то было: и свитские аксельбанты, и пышные знамена с хищным орлом империи, и был он сам, совсем не такой, каким глядится сейчас из зеркала?.. Прошлое теперь представлялось ему чем-то нехорошим и стыдным, вроде тайного блуда. Какие-то голоса, идущие из-под земли, откуда-то из-под пола, заставили насторожиться. Один голос был мужской, слегка писклявый, другой с придыханием, женский, еще недавно твердивший ему слова любви. - Клюгенау? - удивился он и надолго приник ухом к полу. Голоса: - ...и если я, и если мне... - Не надо так говорить. Вы святая... - Мне так тяжко сейчас... - Положитесь на меня... Карабанов поднялся с колен, машинально отряхнул пыль с чикчир. Так вот оно что! - Клюгенау, а не он теперь слушает ее. Что ж, очевидно, она права. Да и что он такое? Пришел разбойником, Ванькой-ключником, заговорил ей зубы, показал свое ерничество да мужское грубое ухарство и ушел опять, словно говоря на прощание: знай наших, вот мы какие добры молодцы! - И отчего я такой... - Хотел сказать "глупый", но раздумал и сказал другое: - Неприкаянный? Карабанов отоспался в своем закутке и вышел во двор. |
