|
В удушливой вони, зажав рот ладонью, Карабанов выскочил на дорогу, махнул Евдокимову револьвером: - Прощайте, юноша, мы пошли в город... Передние пикеты были сбиты шгыками, растоптаны и вмяты в землю окопов. Покрываемый рыком и гвалтом, лязгом штыков и сабель, ружейный огонь сливался в ровный гул. Карабанов вывел охотников в путаницу кривых улочек, и бой завязался... - Сторонись саклей... Куда на площадь? Началась рубка. Враг силен и проворен. Халат скинет, рукава засучит, в одной рубахе и шапке, вылетает на тебя из окна сакли: - Алла! Алла!.. - Над самой головой визжит его шашка. А тут еще и балконы; виснут они над тобой, и кто-то сверху плеснул на казаков лохань помоев. Мальчишки выбегают, кидая в тебя каменья. Ну, как? - бить эту мелюзгу, что ли?.. Дикая орда, забывшая убрать кибитки, побывала тут, оставив погань бандитов, - вот в этом-то городе, где душистый миндаль цветет прямо на гноищах свалок, дрались русские люди. Дениска выскочил из лавчонки. С конца его шашки текла кровь, из дырявого кармана сыпались инжир и конфеты. - Сладкого захотелось, - сказал он и снова вломился в свалку, работая поющим на замахе клинком. Взмыла сигнальная ракета, Карабанов крикнул: - Отходи, братцы, кто живой... Назад давай! Пришло время расплачиваться за каждую сажень. Раненые кричали, прося добить их. Что-то липкое и горькое текло по лицу Карабанова. Фельдшер Ненюков погиб на его глазах, изрубленный в куски, когда, словно наседка крыльями, до последней минуты закрывал собой раненого. - Креста на вас нет, варвары! - орал Трехжонный, и поручик видел, что он бьется с плачем: плачет старик и рубит... Выскочили к фонтану. Залаяли собаки. Разбивая груды горшков, перескочили гончарные ряды. Среди черепков валялись деньги и патроны. Где револьвер? - неизвестно. Почему в руках винтовка? - тоже не знаю. Ранен я, что ли? - потом разберемся... - Отходите, ребята! - командовал Карабанов. - Только не подпускай их к себе. Юнкер Евдокимов тем временем отводил свой отряд от моста. Труднее всего пришлось, когда стали проходить через еврейские кварталы, эту мрачную клоаку лачуг из плетеной лозы и досок, среди которых шныряли, трепеща халатами, перепуганные шейлоки турецкого султана. Раненые падали под огнем и увязали в жидкой навозной каше. Они захлебывались тут же, их даже не пытались спасать... - Как вода? - спросил юнкер Евдокимов. - Хоть баню топи, - ответил ему Потемкин, - только пить-то нельзя: черви уже... Из оврага турки обдали их, как варом, звонкими "жеребьями", рубленными для пущей раны начетверо - цветком. Раненые всхрапнули от боли, как запаренные кони, а "жеребья", словно горсти гороха, пронеслись над ними. - Голубчик, - сказал Штоквиц майору Потресову, - пора прикрывать охотников. Сыпаните по туркам чем-нибудь поострее, чтобы смирить их ретивость! - Есть, господин комендант, - отозвался Потресов, рассчитывая на глаз дистанцию. - Сколько будет позволено мне выпустить шрапнелей, если в парке моем осталось всего сто пятнадцать выстрелов? - Сообразите сами, - разрешил Штоквиц. Он спустился к солдатам, выхватил из ножен шашку. - Прикрыть храбрецов надобно, - сказал капитан. - Кто пойдет со мною? Ну, рискуйте скорее... На этот раз охотников было хоть отбавляй, и ворота цитадели снова раскрылись. |
