|
- Это страшно только смотреть. Ятаган по сравнению с русским штыком - оружие весьма слабое, и раны заживут очень скоро. А ты, братец, - обратился он к солдату, - видать, хихикал от щекотки, когда на тебе такой узор выводили? - Да нет, ваше благородие, - смутился герой, - коли по совести сказать, так я мертвяком прикинулся. Иначе бы мне несдобровать. Нас-то, лежачих, - сказывал он, морщась от йода, - турки словно капусту мельчали, только в бочку не солили. Кажись, и не злится басурман, а так себе, знай режет да режет, пока всего в плахты не иссечет. - Это они умеют, хлебом не корми, - сказал Сивицкий, очищая порезы. - А ты на войну по своей воле пошел или взяли? - А как же, ваше благородие. Мы яснополянские, по Тульской губернии состоим. Наш барин-то, граф Толстой, уж на что смиренный человек, а и тот в Сербию хотел пойти. "Вся Россия, - говорил, - тепереча там, ну, значит, и я должон пострадать..." - Больно? - спросил Сивицкий. - Притерпелось уже. Не так чтобы... Сивицкий взял операционную иглу - велел солдату отвернуться: - Лежи смирно. Я тебе вот зад сейчас заштопаю, домой прибежишь с войны - и жена не узнает. Острые лопатки солдата мелко тряслись: - Ой, не смешите меня, ваше благородие. Как засмеюсь - так больно... Китаевский подошел к столу: - Александр Борисович, я закончу солдата, а вы пройдите к Пацевичу, с ним что-то нехорошее... Кажется... - Что вам кажется? - Конец, кажется... Сивицкий сначала прошел в свою клетушку, отыскал окурок цигарки и с жадностью дососал его до остатка. Что ж, у них могли быть столкновения по службе, они могли не любить один другого, но сейчас, как врач, он сделал все для спасения жизни полковника. Да, полковник умирал. - Вы что-нибудь хотите? - спросил его Сивицкий. - Нет, - вразумительно ответил Пацевич. - Мне сейчас хорошо... Я уже близок к истине. - Но я не Пилат, а вы не Христос, - улыбнулся врач. - Я... заслужил презрение, - сказал Пацевич. - Так? - У меня нет презрения к людям, которых я лечу, - ответил Александр Борисович и заботливо поправил на полковнике одеяло. Пацевич помолчал, улыбаясь с закрытыми глазами. - Вы, - неожиданно спросил он, - когда-нибудь бывали на Волыни? - Был. Да, был. - Тогда вы знаете... это: Плыне, Висла, илыне, По польской краине, А допуки плыне... - Да, я помню, - сказал врач, - "Польска не загине...". Я, помню, был еще молод, хотя и тогда мундир сидел на мне мешковато. И я помню плошки на улицах, танцы в тесных цукернях и песни юных паненок... Все это было давно, и тогда я был влюблен. Кажется, единственный раз в жизни! Он пожал тяжелую руку Пацевича и оставил его. Смерть встала на караул, торопя время, у изголовья полковника на восходе солнца. Был еше ранний час, и не остывшая за ночь крепость торжественно молчала. Адам Платонович пожелал видеть своих офицеров, и они, еще заспанные, грязные, зачумленные, собрались кружком возле умирающего, сняли фуражки. - И вы, Некрасов? - слабо удивился Пацевич. |
