|
Ел я ваш "хрукт райский"... Было тогда в Петербурге такое общество, куда собирались обжоры. Не чета вам, конечно, - деньгами сорили. Я изобрел яичницу, которая стоила девять рублей одна сковородка, и тоже был принят. Все, что есть в мире съедобного, все перепробовали. Ни глубина морей, ни высота гор - ничто не мешало: выписывали жратву, какая только есть. И наконец наступил такой момент, когда мы вдруг поняли, что жрать больше нечего. Совершенно нечего! - Как это? - не понял Дениска. - Жрали, жрали, и вдруг не стало чего? - А так, все уже было испробовано. И тут, братцы, кто-то из нас догадался, что не пробовали мы женского молока... Казаки рванули хохотом, чуть зубы изо рта не выскочили: - Хах-ха-ха... Вот это смак! Из титьки прямо... - И приготовили, братцы, нам за бешеные деньги мороженое из сливок молока женского. Мы, конечно, съели. Ничего особенного. Вот, вахмистр, а ты говоришь - ананас! Ватнина эта история не развеселила. - Баловник ты, - сказал он с упреком. Воды в эту ночь раздобыли немного. Она не могла притушить мучительный и жестокий жар, - всего лишь жалкие капли ее брызнули на раскаленный гарнизон. Но сейчас люди согласны были выстрадать, обнадеженные скорым спасением, и Штоквиц, чтобы подбодрить солдат, велел бросить в черное небо ракету. Потресов выстрелил се, шумную и радужную, как сама человеческая радость, и в ответ, откуда-то из-за гор, вытянулась хвостатая лента огня. - Здесь! - обрадовались солдаты. - Стоят еще, родимые!.. По временам в отдалении слышалась стрельба и какой-то приглушенный вой людских голосов, то жалобный, то торжествующий, и Потресов решил поджечь несколько зданий, чтобы осветить ночной город. - Готовь бомбы, - велел он. Когда же наступил рассвет, все снова кинулись к окнам, но их ждало жестокое разочарование: вместо русского лагеря под стенами города они увидели все ту же самую печальную равнину, которая безлюдно стелилась до подножий Чингильского хребта, и только качались среди холмов турецкие бунчуки и пики, снова вырастали в степи шатры кочевников... - Не может быть, - сказал Штоквиц, - они, наверное, спустились в лощину... Потресов, дайте ракету! Напрасно трубач выхрипывал с верхнего фаса мятежную "зорю". - Громче! - орал Штоквиц. - Громче труби... Но окрестности Баязета не отзывались на призывный клич. Исмаил-хан завел своего жеребца в конюшню. - Чарэ йок (ничего не поделаешь)! - сказал он. В крепости стала царить какая-то потерянность, люди в раздражении мрачно ругали отступивший отряд: - Шкуру спасли... Сволочи, подразнили только! Их бы сюда вот, на наше место. Через день уже сгнили бы... Когда офицеры собрались для короткого совещания, чтобы обсудить положение, Некрасов сказал: - Это очень хорошо, господа, что Калбулай-хан не стал торчать возле крепости и ушел обратно за перевал. Просто замечательно! - на него посмотрели как на сумасшедшего, но он не смутился и продолжал: - Да, поверьте, это хорошо... Пока отряд стоял под стенами, мы были пьяные. Мы даже ослабили сопротивление врагу. Отступление отряда, оставившего нас на произвол судьбы, отрезвит наши головы. - Что же теперь делать? - подавленно произнес юнкер. |
