|
Как только беда, - и они тут как тут! - "Блондинки" - казнь человеку свыше. Так и в Писании Священном сказано, - заметил кто-то из умников. Отец Герасим прошпаривал над огнем свои порты, на голого животе его лежал, посверкивая, крест. - Поври мне тут, - пригрозил он. - Дурак! - Читал я, батюшка... - Вши, глупый баран, еще до Писания вошли в состав земно;- фауны, и остатки их. как то полновесно доказано наукой, найдена были еще на египетских мумиях со времен фараонов. И никакой казни... Просто это проклятые "блондинки" воевать любят. Им мирного человека не надобно, только дай солдата пососать. Боитесь их, православные! Затихал гарнизон, пустота наполняла казематы крепости, эхо в гулких переходах сделалось отчетливее и громче. Стоны, хрипение и бессвяяные выкрики блуждали в темноте, перелетая над спящими... Карабанов, в ожидании дождя, вылез ночевать на крышу. Расстелил под собой лохматую бурку, посмотрел на притихший таинственный город с башнями караван-сарая, черневшими вдалеке, и почему-то вдруг пожалел - не себя даже, а турок, точнее же - турецких женщин. - Какой это ужас! - сказал он. - Всю-то жизнь взаперти просидеть. Скотину и то пастись выпускают. В гареме-то... Боже ты мой! А если баба знала до этого свободу, читала, мыслила. Вот бедная, даже любовника не завести ей... Ватнин подкатил свою кошму поближе к поручику, обнял егс горячей, обжигающей через рубаху рукой. - А и ходил я по гаремам-то ихним. Молод был, из себя виднущии. Бывало, едешь в седле, пику держишь, сам подбоченишься, ус крутишь. Всяко бывало... Это ж мне извинительно! Ну а бабы-то и примечают. Мы, кажись, о ту пору под Карсом стояли. И вот приходит ко мне еврей. Так, мол, и так, объясняет. Не оставьте пылать, мол в одиночку. Дамам отказа нету. Подрожал в малость от страху да и решил - пойду... Рассказывать дальше, что ли? Спишь? - Да нет, - отозвался поручик. - Я слушаю... - Ну вот, значица, - продолжал есаул. - Тишком старуха какая-то вся в черном, провела меня садом. По говору ежели судить, так из хохлушек она, старуха-то эта... Ну, ладно. Темно. Страшно. Потом в зал меня вывела, сапоги велела в руках нести. Чтобы не стучали, я так полагаю. Идем. А в зале-то - мамыньки мои, графинов, графинов... На полу прямо. И воняет чем-то сладкимсладким, ажно сблевать хочется. Видать, турок-то, у которого я ночевать собрался, богатый был. Я эти графины вовек не забуду.. Ну, идем дале. Двери. Много дверей. Вроде - кельи. В иных две дырки сделаны, и ноги женские торчат. Распухшие ноги, избитые Это, старушка-то пояснила, наказанные женщины. Их евнухи, проходя, палками по ногам бьют. И тут, Елисеич, слышу я смех чей-то. А мне уже и не до блуда. Страшно ведь. Карабанов привскочил на бурке. - Стой, - сказал он, - кажется, началось. Над крепостью с грохотом перекатилось что-то тяжелое и звон кое, с мягким стуком упали на крышу первые капли. - Дождь! - перекрестился Ватнин. И в черной котловине двора кто-то невидимый заголосил на всю крепость: - Вставай, братцы, - начина-ается!.. В темноте забухали двери, от топота множества ног содрогнулись пролеты лестниц, помоложе да нетерпеливее - те выскакивали прямо из окон, крича: - Давай, давай!.. Начался дождь как-то сразу - почти рывком, словно туча опрокинулась над цитаделью, выплеснув в чаши ее дворов весь запас своей влаги. |
