|
Л. Тергукасов. 11 Одна из стрел с очередным посланием Фаик-паши попала как раз в калмыцкого хана, труп которого, согласно приказанию Штоквица, с виселицы не снимали, и хан смотрел из петли на свой лагерь, словно страшная угроза для всех, кто еще раз осмелится предложить гарнизону сложить оружие. Но Фаик-паша осмеливался делать это. В том, что он делал это весьма часто, чувствовалась какая-то растерянность и торопливость. Теперь растерянность Фаик-паши была вполне понятной: на помошь русским приходила сама природа и небеса обещали извергнуть на крепость ливни спасительного дождя. Торопливость тоже была легко объяснима: отряд генерала Тер-Гукасова уже выступал из Игдыра. И Фаик-паша чисто русским жестом почесывал у себя в затылке, как это делают и гуяры в затруднительных случаях. Штоквиц, стуча по настилу крыши костылем, подошел к виселице и выдернул из груди хана стрелу. - Все то же, - развернул он свиток послания. - Пустое... Однако блокада вокруг цитадели была сжата теперь так плотно, что передовые пикеты турок сидели чуть ли не под самыми стенами крепости. Пальба не умолкала, и застрельщики, лежа возле бойниц, целый день дышали пороховым дымом. Время от времени бухали орудийные выстрелы, но Потресов сделался скуповат: одна-две гранаты - и хватит. - Бомбы кончаются, - говорил он. - Шарохи еще остались, но их тоже беречь надо... А грозовая туча нависала над сотнями изжаждавшикся ртов, словно гигантский бурдюк, наполненный живительной влагой, и сотни голов ежеминутно поднимались в тоске к небу: - Хосподи, хоть бы капнуло. - Дуй, ветерок, дуй! - Жа-аланная ты... Но туча, нависая над заморенным гарнизоном, словно дразнил? людей, звонко перекатывая по ущельям треск своего грома. Треск этот был сухой, почти не влажный, и Клюгенау огорчился. - Странно, господа, - сказал он, - что нет таких знаний, которые бы не могли пригодиться в жизни... Вот я сейчас жалею, что никогда не занимался метеорологией и не могу в точности предсказать - придет спасение или же нет. А если придет, то когда? - Ночью придет, - хрипло посулил Хренов. - Ждите ночью! - А ты откуда знаешь, старик? - Я не знаю, да кости знают. Вам, молодым, и невдомек такое А примета моя верная... - Что же ты чувствуешь, старик? - А меня, ваше благородие, с гудёжу шкелетного всегда на выпивку тянет. Сам-то я непьющий, меня от пьянства еще в молодости на "зеленой улице" излечили. А как загудят кости, так и чихирнуть хочется... Вечером дождя не было, и гарнизон, истомленный усталостью и ожиданием, разбрелся по закуткам крепости, чтобы дать себе отдых. Но вши сделались за последние дни страшным бедствием, и - гнусные, алчные - они отбирали сон у людей, словно сговорившись с турками сделать жизнь защитников Баязета новее невыносимой. Задымили кое-где костерки. Солдаты, раздетые до пояса, прожаривали над огнем свою одежонку, били "блондинок" огнем. - Щелкают, черти, - ругался Участкин. - И с чего это животная такая? Когда все хорошо в жизни человека, сыт он и счастлив, их нету, проклятых. Как только беда, - и они тут как тут! - "Блондинки" - казнь человеку свыше. Так и в Писании Священном сказано, - заметил кто-то из умников. Отец Герасим прошпаривал над огнем свои порты, на голого животе его лежал, посверкивая, крест. |
