|
.. Более трех недель, почти целый месяц, день за днем, час за часом - под пулями и саблями, в поту и крови, умирая от жажды в араратском пекле, держались только на одном: - Выстоять!.. И выстояли - как выстрадали, все двадцать три дня. Но теперь гарнизон медленно умирал. Липкий и тягучий смрад, слабо дрожа прозрачными струями, нависал над замершей цитаделью, жаркие сквозняки вытягивали из казематов перепрелое зловоние. Редко-редко пройдет через двор кто-нибудь из защитников Баязета, держась за стены, - не человек, а лишь жалкая тень человека, - и снова наступит тишина, только горные голуби, тихо воркуя, еще находят что-то клевать на сонных опустелых дворах крепости... Мертвые молчали, живые уже не могли говорить: все было сказано, и лишь изредка безжизненная цитадель грохотала огнем из своих бойниц. Оторвав голову от земли, словно вспомнив о чем-то важном перед смертью, солдат притягивал к себе винтовку, стрелял и снова приникал к земле. Люди еще копошились в казематах - расслабленные, как пустые мешки, страшные от худобы и грязи, изможденные безводьем, чирьями и дизентерией. Мертвецов уже не убирали, и они лежали иногда тут же, среди живых - удивительно похожие на живых, только полчища мух гнездились в провалах глазниц. - Руку, - попросил Карабанов хрипло. Ему подали руку, и он кое-как поднялся на ноги. Своим казакам он сказал: - Почему молчите? Стреляйте... Турки уже не посылали предложений о сдаче: наблюдая с соседних гор за тем, что творилось внутри крепости, они терпеливо выжидали гибели русского гарнизона. - Сегодня, кажись, пятница, - сказал Ватнин, - Не знаю, - ответил Карабанов. - Все равно... Поручик стянул сапоги, и сапоги вдруг показались ему не нужны: он сбросил их с крыши крепости. Потом стянул и сюртук, выкинул его тоже. - Чикчиры сымать будешь? - спросил Ватнин, внимательно приглядываясь к сотнику. - Снял бы и чикчиры, - отозвался Карабанов, - да сраму не оберешься... Помоги мне, есаул, барабан забить, а то у меня пальцы не слушаются. Ватнин взял револьвер поручика, проворачивая барабан, втиснул в гнезда свежие патроны. Взвел курок, трахнул в небо пробным выстрелом, вернул оружие. - Сгодится, - сказал. Спрятав револьвер, Карабанов хотел спускаться с крыши, но Ватнин остановил его: - Сиди уж здеся! - А что? - Сиди, говорю... Карабанов приложил руку к голове: - Башка трещит... Зачем я тебе, есаул? - Так, - ответил Ватнин. - Больно уж ты рахманный севодни. Я тебя не пущу одного... До греха-то недалече! - А, черт с тобой, - ответил Карабанов, но спорить не осмелился и снова завалился на свою вшивую бурку... Вскоре на крышу поднялся штабс-капитан Некрасов, стал протирать линзы бинокля, всматриваясь куда-то. - Вы ничего не слышали? - спросил он. - Опять хабар, - отмахнулся Ватнин. - Нет, - возразил Некрасов, - новостей нету. А вот часовые с минарета уверяют, будто слышат далекие залпы. - Где? - поднялся Карабанов. - Со стороны Чингильского перевала... там! Карабанов отобрал у Некрасова бинокль. |
