|
Наконец потянулся сбоку плетеный забор, и узкий гребень оврага сильно сузился. Егорыч шел последним. - Подсоби-ка, - велел он. Хватился за хворостинку, торчавшую из плетня, но ветка вырвалась, и старый казак полетел вниз. Только успел скрючиться и голову руками закрыть. Подкинуло его - раз, ударило в спину - два, перевернуло, пришлепнуло чем-то сверху, и он врезался во что-то затылком. Глянул казак наверх - высоко над ним узкая щель неба. Дружков-земляков не видать снизу оврага. А тут и кровь пошла из разбитой головы. Шашку подтянул, кинжал поправил, хотел встать. - Кардаш... кардаш! - донеслось сверху, и послышалась стрельба, блеснуло огнем, а потом с шумом обрушился лавиной песок, и два мертвых казака скатились к Егорычу. - Митяй, Митяй, - тряс он одного: молчит, - Федюнька, а Федь, Федь, Федъ! - И другой молчит. - Убили, сволочи... Рассвет застал Егорыча уже в горах. Большаков турецких он избегал - крался больше по овражным обочинам. Ручейки бежали в густой траве, он припадал к ним горькими губами. Позыв на воду был почти болезненный, и чем больше он пил, тем сильнее хотелось пить. А дикие рези в животе валили его часто в траву, мычал казак от боли, поднимался с трудом. В одном месте нашел курдскую туфлю и стад пугаться. А горы уже кончались: впереди открывались долины Армении, в зелени садов дымили аулы, крупными гроздьями точек были разбросаны по зеленым склонам овечьи баранты. Воровато оглядываясь, вышел Егорыч на дорогу, приник к ней опытным ухом - слушал "сакму". - Быдто тихо, - различил он и тут увидел свежие следы коня. - Нашенский, казачий!.. Старик заплакал, стоя на коленях перед вдавленным в землю оттиском конского копыта. Подкова была новенькая, по всей форме российского войска, и, глядя на нес, не грех было и заплакать. - Нашенская, казачья, - текли по лицу Егорыча слезы... Впрочем, капитан Штоквиц мог бы и не посылать на этот раз охотников к генералу Тер-Гукасову, ибо в ту же ночь, когда Егорыч покинул крепость, внутрь цитадели проник игдырский лазутчик. Это был осетинский урядник, человек с большим достоинством, как и многие из осетин; лохматая папаха на его голове кудрявилась такими длинными курчавинами шерсти, что никто не мог заглянуть ему в глаза. - Что принесли? - спросил Штоквиц, когда лазутчика обыскали. - Говорите или выкладывайте. В ваших лохмотьях можно спрятать что угодно, но найти - не найдешь. Осетин положил руку на ляжку. - Здесь хабар, - сказал он. - Генерал писал тебе... Меня резать надо. Режь меня... Хабар будет! Прихрамывая, он прошел в госпиталь, и Сивицкий положил лазутчика на операционный стол. Осетин спокойно лежал под светом нескольких ламп, помогал врачу задирать штанину. И ни стона не слышали от него, когда врач стал распарывать наспех зашитый, еще свежий шрам. - Дорога плохой, - рассказывал осетин, улыбаясь и поглядывая на Аглаю. - Курд ходит, цыган ходит, жид ходит. А меня не дают ходить. Восемь курдов резал, пока хабар нес... Из ляжки лазутчика Сивицкий извлек, спрятанный в разрезе шрама, револьверный патрон, и патрон этот был отнесен коменданту крепости. Штоквиц вынул из гильзы свернутую в трубочку записку, прочел ее и сказал, радостно хохоча: - Господа, теперь мы спасены... Слушайте, что пишет нам Арзас Артемьевич: Одна нога - здесь, другая - там, а я выступаю из Игдыра к вам разбить султанских лоботрясов Всегда ваш - А. |
